Дурак космического масштаба (СИ)

— Чушь, детские сказки, — отмахнулся аке. — Поспеши сам признаться, кто ты. Сейчас прибегут мои люди, и ты…
— Не прибегут, — шутя перебил Белый Гость. А ведь до того перебить младшего брата удавалось только старшему. — Я отпустил их. Все твои люди были рабами. В рабах — нет воли. Я дал её и они — ушли.
Аке смерил Гостя долгим недобрым взглядом:
— Если ты врёшь, ты всё равно укорачиваешь жизнь тех, о ком солгал! Подумай о них?
— Зачем мне врать? — пожал плечами Гость. — Я равнодушен к дрожанию бытия. К тебе я пришёл, только потому что таков Закон. Человеческий Закон, аке. Боги не решают за нас, кому жить, а кому умереть. Мать Вселенная принимает всех.
— Человеческий? Что ты несёшь, ублюдок? Что такое человеческий закон для сильных? Это прах под ногами!
— Ты читал Рогарда? — Гость кивнул на лежащую у кровати книгу. — Плохо читал.
Он покачал в сомнении головой, но продолжил:
— Люди издревле знали об этом. Ещё на Земле они обратили это знание в легенду о Первых богах, предложивших смертным даровать им всё, взяв на себя лишь заботу определять — добро нечто для людей или зло. И первые люди отказались. И были изгнаны из рая, где истина определена Богами. Мы сами решаем, аке. И я пришёл предупредить, что не боги накажут тебя, и не врагов тебе следует опасаться. Твоё собственно сознание поднимется против тёмного твоего нутра. И твоя же рука схватит тебя за горло. Так есть и так было. Путь наш во Вселенной подобен спирали. И перед очередным витком всегда наступают смутные времена, когда нравственная истина ковром ложится, попираемая ногами людей. Но только сам человек является мерилом добра и зла в этом мире. И сама природа духа нашего восстаёт тогда против тёмных глубин души. И свет в нас временно побеждает. До нового витка. Иначе цивилизация — гибнет.
Гость встал.
— Прощай же, нам не о чем больше говорить.
— Нет уж, постой! — взорвался Агескел, ослеплённый внезапной злобой…
Но гостя уже не было, лишь светильники, угасали так же медленно, как были призваны из небытия.
— Свет! — крикнул аке.
Электроника комнаты не услышала его.
Он заметался в кромешной тьме, снова не понимая, сон вокруг или явь. Нашарил экран и ударил кулаком, в кровь разбив руку…
И автоматика сработала, наконец.
Свет разгорался лениво, нехотя.
Расправленная постель, раскрытая книга на столике, висящем в изголовье кровати…
Неужели сон, морок?
Аке взял томик Рогарда, выхватил глазами верхнюю фразу…
"Когда выпускаешь живущего в душе зверя, надеешься, что уж для тебя-то он не опасен?"
…и отшвырнул прочь!
Потом, вспомнив старинную примету сноходцев, снова поднял книгу. Текст не изменился. Те же буквы змеились по белизне бумаги.
Не сон.
Слуги всё ещё не отвечали на сигналы, и он оделся, тщательно, хоть нетерпение тянуло выскочить из спальни в халате.
Открыл дверь, коснувшись ладонью — автоматика всё ещё заедала.
Прямо у порога спальни лежали оба охранника. Лица их были умиротворены и спокойны. Агескел, не касаясь, ощутил, что охранники мертвы.
Дальнейший его путь в подвалы сопровождался трупами. Трупами шпионов и рабов, буквально усеявших коридор.
Наконец, он разблокировал дверь в "синий" подвал. Там тоже лежали на полу два раба с умиротворёнными лицами и закрытыми, словно во сне глазами. Больше в подвале не было никого.
2. Грана, правобережье Тарге
Зря я не пересел на обратном пути к Росу. Всю дорогу Келли пилил меня. Он решил, что шутку с антивеществом я задумал ещё на Гране, потому и велел ему лететь с нами.
Логика в доводах зампотеха была. Это только на словах легко переварить генератор антивещества так, чтобы он лопнул от перегрева. На деле же там столько предварительных расчетов, что только Келли с его золотыми руками мог прикинуть на глаз объем и вес, и…
Как я мог доказать ему теперь, что да, планировал использовать бродячий капитанский гений, но не обязательно таким способом?
Келли пространно объяснял мне, сколько стоит шлюпка, оснащённая реактором антивещества, сколько рапортов и объяснительных нам пришлось бы писать, если бы не подвернулся эрцог со своей посудиной. И что я ещё далеко не командующий крылом, чтобы планировать убытки в подобном объёме…
 
Он был прав. Нам вообще здорово повезло со шлюпками, потому что обычные десантные в игре с пиратами вряд ли имели бы такой успех. Но "Ворон" (читай "Персефону") велели освободить полностью, и чтобы перевести экипаж — легких шлюпок потребовался бы вагон и маленькая тележка. Нам и выделили пять штук этих монстров. И одного я вполне бы мог сегодня угробить.
Впрочем, мне и без нытья Келли было не весело. За время пути я несколько раз обращался мысленно к разговору с мастером Энимом. Да, я сказал "прошу", хотя сказать хотелось совсем другое. Почему я? Почему опять МНЕ нужно выбирать? Некому больше, что ли?
И выбирать мне всё время приходилось совершенно неважные для меня вещи. Если бы я мог выбрать хоть что-то стоящее…
Мы вернулись на Грану, и жизнь потекла своим чередом.
Черёд этот простой — когда солдаты долго находятся вне боя, армейская жизнь превращается в один сплошной анекдот.
Дерен проспал на следующее утро подъём. Рос поднялся ни свет ни заря, чтобы забрать по привычке Дарайю…
Эйнитка продолжала возиться с нами. Ей понравилось.
Понравилось даже то, что мы постоянно спорили и не верили вещам простым и привычным для неё. Она же полагала, что мы совершенно себя не понимаем. Не знаем истоков чувств, потребностей, желаний, болезней. Не знаем, как работает организм, что и как он просит. Поводящей это казалось забавным.
Разговор Эмора с собственным кишечником вообще вошёл в анналы, если это не очень смешно звучит.
В какое-то не предвещавшее ничего плохого утро, нам прочитали лекцию на тему, что с собственным организмом вполне возможно разговаривать. Если разговор с чужими почками и печенью требует определённых навыков — то здесь процесс более-менее доступен всем. Правда, к каждому органу нужен свой подход. С чем-то следует общаться в приказном порядке, с чем-то вежливо и ласково. Легче всего, как сказала Дарайя, неофитам удаётся диалог с кишечником. Говорить с ним нужно, как с маленьким ребёнком: ласково, немного опережая события и восхищаясь содеянным безмерно.
— Это вот так, что ли? — спросил Эмор. И проиллюстрировал. — Ах ты мой чемпион по производству…! Какая замечательная куча! Я первый раз вижу, чтобы кто-то так быстро и хорошо произвёл столько высококачественного продукта. И в такие сжатые сроки! Тебе, наверное, положена мировая премия за скорость. Это же достижение месяца!
Говорил пилот очень эмоционально, не выпуская некоторых слов, которые я не дописываю сейчас. Мы веселились. Подерзить Дарайе хотелось многим.
И вдруг Эмор замолчал. Потом побледнел и хотел было сеть. Но так оказалось ещё хуже. Парень сморщился от смущения и, провожаемый дружным хохотом, шустро поскакал к периметру, где виднелась вереница маленьких пластиковых домиков.
Вот так тихо и мирно подошёл к концу второй месяц наших вынужденных каникул на Гране.
Колин сказал, что не уверен в чистоте систем корабля, который висел столько времени вблизи инфицированной Плайты. Мы ещё слишком мало знаем о вирусе. И потому придётся мне сидеть на грунте, пока с верфей не пришлют что-нибудь новое и подходящее.
Нас пару раз бросали десантом на Аннхелл и один раз на Прат. В остальное время мои парни вынашивали планы по поимке Агескела.
Я почти не участвовал. Что-то надломилось во мне в Цитадели. Там я ощутил вдруг, что тоже умру, что смертен.
Я просыпался иногда ночью и долго слушал, как бьётся сердце и дыхание поднимает рёбра. И понимал, что подошёл вплотную к какому-то иному пониманию себя.