Операция "Берег" (СИ)

Митрич закончил с оценкой крыши, заложил руки за спину и еще разок прошелся вдоль штабного дома. День выдался совсем весенний, хорошо, что шинели в танке оставили, двинулись «в гости» налегке, в телогрейках, солнышко пригревает, даже жарковато. Ну, это на солнце, а в тени еще холодок, Пруссия, вечно окаянная, себе не изменяет.
Вообще рядовой Иванов считался вроде как сопровождающим, с будущей функцией носильщика — собирались к саперному зампотылу зайти, вещевое довольствие получить, не дожидаясь, когда на экипаж выдадут — тогда непременно с размерами ерунда выйдет. Перед этим пригнали к задворкам расположения саперов два танка — штурмовые бойцы будут посадку и высадку танкодесанта отрабатывать, они тут к новым решетчатым машинам не очень привычны. Ну, пусть лазят, а экипажу всегда есть чем заняться, что в порядок приводить. Но пока старший лейтенант Олежка и остальные офицеры Группы усиления сидели на общем совещании с умными саперами, а рядовой Иванов — вот, на бездельной прогулке. Ну, иногда оно не помешает.
Успела вновь перебазироваться ОМГП — ближе к дорогам, на окраину городка, отсюда в любую сторону выдвигаться удобно. Теперь располагались бок о бок с саперами «Линды». Придумают же такое название отряду, прямо даже странно, что командование разрешило. С другой стороны, запоминающееся, не перепутается, другой «Линды» на фронте явно не найти. Ну, не в названии дело. Иная война пошла, сложно-связанная, все норовят плотно взаимодействовать, начальство к тому напрямую пихает, требует сработаться надежнее. Не только саперы и танкисты — что понятно, но и новых связистов придали почти целую роту, и даже малочисленный, но полноценный санвзвод — медицина новенькая, вся на машинах, ученая и строгая до последней степени непреклонности.
Митрич вспомнил новых фельдшериц, покачал головой и поправил на плече ремень неудобного автомата. В отряде прошел слух, что медицина переброшена прямиком из Москвы, очень обученная, но без фронтового опыта. Оно на то и похоже: бабенки ничего себе, на лицо гладкие, в идеально подогнанной форме, но держатся настороже, личного состава несколько опасаются. Войдет в бой отряд, начнется грязь и кровь, может нехорошо пойти. Хотя у медиков есть старший врач, тот вполне на уровне, с солдатской медалью «За отвагу» и боевым орденом, немедля взялся серьезную баню организовывать. С собой банную спец-палатку привезли, тоже какую-то экспериментальную, нового типа.
Баня Митричу понравилась, никакого сравнения с прежними. Прямо почти Сандуны[3], а не военно-полевое торопливое мероприятие. Отчего даже слегка грустно.
В последнее время вспоминалось рядовому Иванову былое, жизненное. Упорно так вспоминалось, упорядоченно. Что явно не к добру. Убьют, наверное. Или тяжко ранят. Последнее вовсе и нежелательно. Смерти Митрич совершенно не боялся, давно свыкся с мыслью. Пора бы свершиться смешному старинному пророчеству Фиры, вот только полноценно в него и раньше-то не верилось. Где Митька Иванов и где славная героическая смертушка? Нет, едва ли пересекутся, как-то по-простому случится, стукнет осколком или пулей, упадет рядовой на землю, потом похоронят в «братской». Хотя нынче тов. Иванов — танкист, значит, имеются и иные варианты. «Гремя огнем, сияя блеском стали», если боекомплект после попадания сдетонирует, обойдемся без «братской» — это ж техника, прогресс наивысшего уровня. Где ж они, танки, раньше были?
* * *
15 февраля 1942-го года
Поле между деревнями Потапово и Малое Рыжово[4].
12:02
— Вперед! Вперед, товарищи! Ура!
Нет, лежал батальон 3-й Коммунистической дивизии народного ополчения, уже ставшей 130-й стрелковой дивизией. Коммунисты среди бойцов оставались, и осознание, что нужно атаковать и взять проклятую деревню, вполне имелось. Возможности не было. Выбиты взводные командиры, убиты пулеметчики. А поле впереди все в чуть заметных телах-холмиках, если присмотреться, сотни их, в белых маскхалатах и накидках. Атаковал первой волной лыжный батальон, да там и остался. Выползали потихоньку раненые, те, что могли, тянули перебитые ноги, волочились неловко намотанные бинты. А немецкие пулеметы резали и резали по полю, словно патронов у них было бесконечно…
  
Красноармеец Иванов лежал и стрелял. Больше делать было нечего. Пулю за пулей клал в чуть заметный издали бугорок — там иногда угадывались огонек и снежная пыль от дрожи немецкого невидимого пулемета. Накрыть бы, а из винтовки что ему сделаешь?
Нет, пыталась помочь артиллерия. И снаряды у наших пушкарей были, только ложились уж очень неточно. Раз за разом, то ближе, то дальше… аж зло берет. Может и попадали, но там у фрицев заледенелые, толстенные, многократно облитые водой брустверы, разрыв сорокапятимиллиметрового берет ли?
Зачем атаковали развернутыми батальонами, зачем днем, словно нарочно идя под перекрестный огонь? А как надо было? Кто знал и кто умел? Имели приказ «выбить противника», уже же отбросили врага от Москвы, переломили, теперь гнать и гнать фашиста. Получалось же месяц назад? Там получалось, а здесь нет. Нет танков, не хватило сюда авиации штурмовой и бомбовозной. Артиллерия… какая есть, минометы слабенькие — 50-миллиметровые хлопушки, да и к тем через пять минут мины иссякли. ПТРы имелись — били по немецким пулеметным гнездам. И ненависть была, упорство, ползли бойцы вперед между телами убитых и стонущими ранеными, на гранаты и близкий бой надеялись.
Стрелял красноармеец Иванов, выпускал «пачку»[5] за «пачкой», работая затвором, дыша дымом и теплом разогретой «трехлинейки». На убитых не смотрел, на замолкшего отделенного тоже — вначале замотал бинтом младшему сержанту простреленную голову — и забыл. Всем усилием нерва, души и селезенки пули слал — попасть, заткнуть пулемет…
Ничего тогда не вышло. Командиров нет, начали отползать, волоча раненых. Снова заработал свой пулемет, прикрывая отход, и снова немцы перенесли огонь, заставили «максим» замолкнуть. Осталось у красноармейца Иванова десять патронов, прекратил почти бесполезную стрельбу. Глянул на отделенного — белый как снег лежал Семен Громов, окоченел уже. Два часа на снегу, тут и не-раненый насмерть замерзнет.
Полз обратно Митрич, волочил автомат отделенного — легкий, с пустым диском. Высадил издали Сема в минуту все патрончики, наверное, и не долетел до немцев легковесный свинец. А все говорили: — «Автоматического оружия нам не хватает, теперь-то, ого! — в каждом отделении „шпагины“ есть, да еще рота отдельных автоматчиков, дадим жару немцам».
Нет, не автоматов нам не хватало. Ума, знаний и опыта серьезно недоставало. Но этого вооружения на заводах не наштампуешь, не отфрезеруешь. Это только на снегу под пулеметом нарабатывается.
Никого не винил красноармеец Иванов. Догадывался: те толковые командиры, кто мог слёту осознать наши недостатки и перестроить тактику батальонов, по большей части лето и осень первого года войны не пережили. Остальным, призванным из запаса, наскоро выучившимся в училищах, приходилось почти с нуля путь смертельного фронтового опыта проходить. И комдивам, и комбатам с ротными, первым номерам «максимов» и рядовым стрелкам-красноармейцам. Можно было без потерь и отступлений, сразу, славно и безукоризненно врага бить? Да наверняка. Выползи, товарищ, на снег, да покажи как надо.
Самое обидное, что ничего особо хитрого тогда немец не делал. Не имелось у него сплошного фронта, не рыл фашист сплошных траншей. Имел цепь опорных пунктов, не особо-то многочисленных, приспособленных к круговой обороне. Имел толковую систему огня и крепкие нервы. И бить его можно было: обходя с флангов и тыла, малыми штурмовыми группами, быстро и дерзко. У фрицев нервы крепкие, да кто сказал, что у нас-то хлипче?
Собственно, так тогда и вышло. Сидела в неглубоком овражке поредевшая рота, пыталась согреться у крошечных костерков, упихивала в себя подостывшую, но еще теплую кашу — старшина все же успел, подвез. Немец бил из минометов, беспокоил, но не очень точно. Бойцы жевали, не обращая внимания на отдаленные разрывы.