Судьбы местного значения (СИ)

Выправка, отмашка, равнение, четко в ногу. Никто этому не удивлялся — почти у каждой золотой значок ГТО. Инструктора, и не только они, невольно залюбовались прохождением девиц в форме.
А при их приближении мужики подтянулись, наливаясь важностью и выпячивая грудь, особенно имеющие награды. Даже Семен расправил плечи и покосился на свой орден.
—… Караваев! Старшина Брандт! — повысил голос майор. — Ваша группа шестая. Глаза не сломайте! Надулись, как аэростаты. Лица попроще сделайте. Распугаете девушек важностью своей!
Инструктора засмеялись, но смотрели на четверку инструкторов уже практически с завистью. Пообщаться с девушками хотелось всем.
Тем временем курсанты выстраивались поперек аллеи. Командиры устремились к инструкторам.
— Командир второй учебной группы лейтенант Яковлев! — представился худой и невысокий парень. Под фуражкой короткая стрижка, почти наголо, но с напрочь седым ёжиком. На груди «За отвагу», полученная очевидно еще на фронте.
— Это к нам, — сказал Денисов, и четверка инструкторов, забрав лейтенанта, направилась к курсантам…
* * *
В этой квартире проживал не иначе, как профессор. Николай Кириллович, застыл перед полками, уставленными рядами книг. Платон, Федон, Аристотель — надписи на корешках еще с ерами и ятями. Привлекла внимание книга с какой-то вязью вместо букв. Попель вытянул фолиант, раскрыл и обнаружил вложенный лист, где убористым почерком было написано «Аль-Фараби — О разумѣ». Николай Кириллович перелистнул страницы, заметив множество бумажных закладок с пометками, но там была вся та же вязь. Арабского, в отличии от того, кто собирал эту библиотеку, комиссар не знал, пришлось вернуть книгу на место. Скользнув взглядом по корешкам, нашел Канта. Рядом стояли Гегель и Ницше. Естественно на немецком. Попель вытянул труд Ницше и раскрыл, казалось бы, наугад, но выпало на закладку. В глаза сразу бросился текст, подчеркнутый карандашом:
- Was mich nicht umbringt, macht mich nur stärker, — прочитал он, и сразу перевел:
- То, что меня не убивает, делает меня только сильнее. Та-ак!
Удивленный внезапным открытием, перелистнул страницы и вчитался в текст, прекрасно понимая написанное напрямую без перевода.
- Вот так штука!
Книга вернулась на место. Кроме всего «прочего» он теперь немецкий в совершенстве знает.
Оставил же «наследство» неведомый посетитель. После того как он исчез, откуда-то вспомнилось имя его — Павел, а фамилия Свешников. Вот, значит, почему он так отреагировал на того бойца? После того как этот Павел исчез, ощущение «дежавю» стало постоянным, с небольшими перерывами. Особого беспокойства не вызывало, наоборот, помогало порой, и существенно. В беседах с бойцами, когда речь с трибуны говорил, даже песни к месту «сочинились». Точнее одна, у второй пока припев не рифмовался.
– Нам нужна победа! Одна на всех! — после этих слов, сказанных перед бойцами и песня сложилась, которую быстро перенял весь личный состав корпуса, а следом песня разошлась по фронтам. Даже по радио стала часто звучать…
В гостиную, неся сверток с формой и мурлыча знакомый мотив, зашел Рябышев.
- Комкор-батяня, батяня-комкор… ну не звучит же, Кириллыч! — сказал он, прервав пение.
Попель развел руками. То, что по рифме подходило «батяня-комбат» он молчал в тряпочку, так как было объявлено — сочиняется про Рябышева.
Когда еще во время сражения под Дубно, генерал спутал свой позывной, сказав вместо «папа» — «батя», то прозвище тут же приклеилось к командующему. А Николай Кириллович, после пассажа «а на войне как на войне» вдруг выдал текст песни. Только с припевом не вытанцовывалось, никак на «комкор» подходящей рифмы не находилось. Генерал даже поучаствовал, шутливо предложив: «Комкор-батяня, батяня-комкор, чего тебя мучит — понос иль запор?», но предложение было категорически отвергнуто. Тем более что стало известно, Дмитрия Ивановича прочат на должность командующего армии, то бишь он будет вообще — командарм.
Из коридора послышался тихий скрежет, затем «бом-м-м!» двенадцать раз.
 
- Полдень уже, — сказал Рябышев и сразу плотно прикрыл дверь.
Это для того, чтобы «бомы» не так слышно было. Большие напольные часы стояли почему-то в коридоре, а не в гостиной. Она же библиотека, она же рабочий кабинет, так как присутствовал большой стол с подставками, письменными наборами и большим светильником.
Квартиру им выделили на время командировки. Комендант кремля дал сопровождающего с машиной, он и отвез кандидатов на награждение на временное проживание. Кто тут раньше жил, и где бывшие жильцы находятся не сказали, а Рябышев с Попелем уточнять не стали. Получили, мол, ключи с постельным бельем от управдома, и живите тут двое суток.
А квартира огромная. Широкий и длинный коридор, три больших комнаты и кухня. Правда, готовить на кухне некогда — печь надо топить. Заниматься этим некогда, поэтому обедать, ужинать оба ходили в столовую недалеко, а на завтрак были бутерброды с чаем. Кипяток для него приносила управдомша Марья Константиновна.
Вчера оба припозднились — Рябышев в главном штабе, а Попель в полит-управлении. Машина доставила обоих к дому почти в полночь. И только оба приготовились спать, как этот механический монстр под скрежет выдал двенадцать «бомов». Полпервого прозвучал один «бом» и каждый час по количеству, вырывая из сна комкора и бригадного комиссара. Терпения хватило на полтора часа. Вышли в коридор.
- GB, — прочитал на циферблате Рябышев. — У-у-у, зараза, и тут немчура спать не дает.
- Это швейцарские, — возразил Николай Кириллович. — Гюстав Бейкерк. В политуправлении такие стоят.
Рябышев попытался открыть дверцу, чтобы остановить часы, да не вышло — дверца не открывалась.
- Оставь, не ломай. В гостиную спать пошли, а то не выспимся.
Собрали в охапку постельное и перебрались в гостиную, где бой звучал глуше. Расположились на диванах и двери притворили плотнее. Однако заснули только в третьем часу…
- Под канонадой спалось лучше, — прокомментировал генерал-лейтенант. — Как хозяева спят под эти куранты?
- Привыкли…
На это Рябышев только хмыкнул. Странно, но под канонаду они тоже спать как-то привыкли. В любом положении — лежа под танком, на броне, сидя в башне, даже полустоя порой. А тут какие-то часы с курантами…
Генерал принялся снимать с гимнастерки три ордена Красного Знамени и прилаживать их на френч. Бригадному комиссару было проще — один орден Красной Звезды уже снят, осталось переставить на новую форму. Что ж, наград сегодня станет больше. Радует, только предчувствие какое-то имеется…
Он подошел к окну. Стекла были заклеены бумагой крест-накрест. Снаружи обычный двор. Если посмотреть левее — улицу видно.
- А из нашего окошка, только улицу немножко.
Николай Кириллович вздохнул — вот опять наследство! Надо меньше странного посетителя вспоминать.
- По Москве бы погулять, — еще вздохнул комиссар. — Когда еще доведется?
- Погуляем, если время будет, — сказал Рябышев. — Где нам форму погладить, вот в чем вопрос? Как ты там говорил? А, наморщи-ка лоб!
Идиома «морщить лбы», как многие другие фразы и словечки, благодаря Попелю стали часто использоваться в разговорах, и уже не так напрягала комиссара.
- Тоже мне проблема, — ответил он, расправляя свой френч.
Новой формой их обеспечил комендант кремля, заметив немного поношенные гимнастерки. Форма оказалась по размеру, ничего подшивать не надо. Шевроны и петлицы только перешить. И придется это делать самим, так как денщики остались в расположении корпуса. Ну так не забыли, поди, молодость свою боевую…
- У Константиновны утюг спросить.
- Сам схожу, — сказал, поднимаясь, Дмитрий Иванович. — Марья Константиновна мне не откажет.
Конечно не откажет. Боевой генерал, герой танкового сражения и будущий Герой Советского Союза, очаровал домуправшу до обожания.
Оставшись один, Попель немного посмотрел в окно, затем включил громкоговоритель. Сразу зазвучала песня «Я на подвиг тебя провожала», пела Ляля Сатеева. Песня уже заканчивалась, но Николай Кириллович невольно стал подпевать.