Судьбы местного значения (СИ)
- В какой газете? — уточнил лейтенант.
- В Известиях. Номер не помню, но вчерашняя. На всю вторую страницу статья.
Чичерин задумался — эту информацию из тетради он считал секретной. Но её напечатали в газетах, значит посчитали разумной необходимостью. Если подумать — правильно. Люди должны знать — что фашисты приготовили для советского народа. Кроме того — это подтверждение, что послание «Феникса» не единственное. Не зря капитан госбезопасности Маклярский уточнял по тетради.
Их несколько, и в каждой сведения с «прогнозом».
Мысли вновь вернулись к другу. А ведь он точно знал. В будущее заглянул? Сон приснился… вещий? В это Юрий никогда не верил. Ни в сны, ни в гадания. Было такое поповское слово — мракобесие. Как раз подходит. Но как кроме чертовщины это объяснить?
Сон ли, гадание ли, но факт остается фактом — Юрка знал!
Чичерин вздохнул и вдруг заметил, что Зайцев напрягся. А причина проста — по аллее шел местный особист — сержант госбезопасности Коломоец. Сержант подошел к лавочке и козырнул:
- Товарищ лейтенант госбезопасности, через пару часов будут машины. — На дорожку грохнулся костыль. — Вам следует сделать перевязку и переодеться.
- Хорошо, иду, — поднялся Чичерин.
Зайцев застыл соляным столбом. С лица хоть картину пиши — не болтай!
Лейтенант усмехнулся, поднял упавший костыль, вложил его в руку Ивана, повернулся к особисту:
- Сержант, у тебя закурить не найдется?
- Найдется, товарищ лейтенант, — ответил Коломоец и, вынув пачку «Казбека», протянул Чичерину.
Тот вытянул пару папирос и сунул Зайцеву. Заметил прищуренный взгляд особиста.
- Держи, страдалец, покури. И подумай, — сказал лейтенант, постучав пальцем по голове.
- Сержант, ты свежие газеты читал? — спросил Чичерин, когда они шли по аллее к центральному корпусу госпиталя.
- Вы про план «Ост»? — уточнил Коломоец. — Читал. Фашистские людоеды, другого не скажешь.
- Ты Известия со статьей добудь, ладно?
- Могу «Звезду» принести, там тоже статья есть.
- Можно и «Звезду». И еще, — Чичерин жестом указал за спину, — вот таких оболтусов особо не прессуй.
- Этим пусть политруки занимаются, — сказал Коломоец, — иных забот полон рот. Эссесов много привезли. То есть самострелов-леворучечников.
- А чего в санбатах?
- Санбаты не справляются, сразу в тыл везут. А фельдшера на передке или не замечают, или не хотят замечать. Хотя раз записку сопроводительную передали, а там пояснение — голосовал на выборы в Верховный Совет. — Сержант усмехнулся. — Значит высунул руку из окопа и ждал, пока немец её прострелит. Почему леворучечники? Так все левую руку выставляют. А у самострельщиков вокруг раны характерные ожоги и следы пороховых газов. Есть и оригиналы — стреляют через доску, тряпку, или кусок хлеба. Но все-равно попадаются.
Алею перегородила толпа ранбольных, что собралась вокруг лавочки с гармонистом. Достаточно большая, будто все находящиеся на излечении вышли послушать музыку. Там же стояли молодые санитарки. Некоторые из них поддерживали ранбольных, что несмотря на слабость и покалеченные конечности, ковыляли на костылях поближе к музыканту. Лейтенант с сержантом проходить через эту толпу не стали, пошли в обход по газону вокруг лип и акаций. Невольно прислушивались к переливам гармони. У гармониста голос сильный, звучный. Ему бы марши петь, а он лирику играет. По аллее разливалась мелодия «Утомленного солнца»*, но гармонист выводил иное:
— Листья падают с клена —
Значит, кончилось лето,
И придет вместе с снегом,
Опять зима.
До лирики ли сейчас? Никак санитарки попросили что-то этакое спеть — подумал Чичерин, замедляя шаг. Вон сколько их вышло. Не только ранбольных музыка привлекла. Девушки даже пытаются потанцевать, придерживая забинтованных кавалеров.
— Дверь балкона забита,
Поле снегом покрыто,
И под сумрачным небом,
Стоят дома.
Чичерину хотелось послушать, даже потанцевать был не против, пригласив, например, вон ту молодую и симпатичную санитарочку, но дела торопили. Он догнал сержанта у крыльца и вошел внутрь госпиталя. Когда подошли к палате, где лежал Лукин с бойцом-фигурантом, оба переглянулись — отсутствовал охранник, приданный сержант из местной комендатуры. Оба направились к палате. Но дверь распахнулась, и в коридор вышел политрук в звании батальонного комиссара и какой-то гражданский с блокнотом и ручкой в руках. Следом появился сержант. Следовало выяснить личности посетителей, и почему сержант допустил посторонних в палату?
Лейтенант с сержантом перекрыли троице проход, и представились:
— Лейтенант госбезопасности Чичерин.
— Сержант госбезопасности Коломоец. Ваши документы.
Политрук хотел было возмутиться — что за лейтенант госбезопасности в обвислом больничном халате и тапочках, да еще с синяком в пол-лица, но передумал, в карман за удостоверением полез.
— Корреспондент газеты Известия Михаил Осипов, — первым представился гражданский.
— Батальонный комиссар Супонин из политотдела фронта, — сказал политрук важно, протягивая документы.
Политуправление везде и во всем имеет вес. Чем выше в пирамиде расположен политрук, тем важнее он себя ведет. Не все правда. Но в целом было так. Чичерин знал множество политруков, которые «жгли глаголом» не по бумажке, и отчаянной смелости товарищи, в большинстве своем все рангом не ниже батальонного. Однако годами за тридцать пять — сорок. Редко, когда молодой политрук мог толкать речь импровизируя. Супонин же годами до тридцати, и стопроцентно «бумажечник». Ранг батальонного комиссара достаточное по значимости, однако для политотдела фронта означает не более чем товарищ на «побегушках».
Чичерин изучал документы — Супонина, а сержант — Осипова.
Книжка потертая, в меру загрязненная, выдана три года назад. Подписи и печати соответствуют. Так, что там капитан из Москвы говорил?.. Спец-пометки! Их нет, ввели всего лишь неделю назад. Возможно, очередь на смену документа пока не дошла. Скрепки… с налетом ржавчины. Политрук с некоторым беспокойством следил, как Чичерин тщательно рассматривает удостоверение. А когда тот зачем-то потер скрепки, обеспокоенно поинтересовался:
— Что-то не так?
— Все не так… — ответил Чичерин, пристально посмотрев на Супонина. — Разберемся!
Политрук недовольно поморщился, но перечить не стал.
— Кто разрешил входить в палату? — спросил Чичерин, возвращая документы Осипову.
— Начальник особого отдела фронта, — ответил политрук. — Ваш героический прорыв решено отразить в советской прессе.
Вот тут политрук явно врет. Не мог начальник особого отдела дать разрешение. Ни он не его заместитель. Циркуляры по объектам «Пепел» получили все особые отделы фронтов. А по группе Лукина особенно. Только сам капитан имел право дать разрешение, но он ранен. Чичерин покосился на закрытую дверь, заметил комендантского сержанта с каменным лицом. Предчувствует он экзекуцию. Ясно, что простой сержант против батальонного комиссара никак не пляшет, но если Лукин разрешения не давал, то комендачу придется туго.
Документы у обоих были в порядке. Чичерин приоткрыл дверь и заглянул в палату — все в порядке, прикрыл дверь и вернул политруку его удостоверение.
— Блокнот покажите, — потребовал Чичерин у Осипова.
Перелистывая страницы блокнота, пробежался по записям. Краткие тезисы — шли-стреляли-уничтожали врага. Ничего такого, что могло намекнуть на особый секрет. И пока на привычную газетную статью не похоже. Вернулся к первой страничке, где заметил знакомые строчки. Четко выделенные и подчеркнутые.
— Наша задача не умирать за свою родину, а так сражаться с врагом, чтобы он умирал за свою родину! — негромко прочитал он.
— Это слова товарища Попеля, — пояснил Осипов.
Чичерин кивнул, протягивая блокнот. Эти слова были в Витькиной тетради. Может быть товарищ Попель тоже имеет какое-то отношение к Фениксу, то тесть к «Пеплу»? Сколько же может быть этих посланий? Скорей всего более трех.