Предрассветные миражи

Он взял с Кристины слово, что она не расскажет никому из нас о его болезни. Не хотел, чтобы его жалели. Не хотел выглядеть в глазах Киры умирающим больным. На что он надеялся? И мог ли вообще надеяться на что-то со стороны Киры? Подавала ли она ему надежду? Никто этого, кроме них двоих, не знает. Как и большинство безнадежно больных, он наивно надеялся, что проживет дольше, чем предсказывали врачи. Что бессимптомный период, когда болезнь словно спит, но в то же время молча разъедает человека изнутри, продлится долго, давая ему время насладиться жизнью. А может, он знал, что конец близок, и поэтому так свободно отдался своему чувству, раскрыл себя для совершенно безнадежной, бессмысленной любви. Хотя можно ли вообще назвать любовь бессмысленной? В каком-то роде любая любовь не имеет смысла. Это просто любовь, она приходит и уходит, делает человека счастливым или несчастным, берет в свои руки контроль над его мыслями, сердцем, поступками. Было бы намного спокойнее жить без любви, руководствуясь лишь симпатиями. Симпатии — они безобидны, они управляемы, от них не теряешь голову. Чего не скажешь о любви.
Глеб раскрыл себя для любви и поплыл на ее волнах, а Кира не сделала ничего, чтобы остановить его. Когда я как-то сказала об этом Кристине, она ответила, что, может, это и к лучшему. Даже если Кира не питала ответных чувств, если бы она оттолкнула Глеба, это могло бы стать для него настоящей трагедией. А так он сохранил улыбку на губах до последнего дня, хотя и не позволил себе увидеть ее на прощание.
Глеб слег в больницу практически сразу после того, как история со статьей разрешилась. На Кристину тогда не раз выходили заинтересованные лица, которые предупреждали о последствиях ее неразумного поведения. Слава богу, до реальных неприятностей не дошло. Кристина согласилась, что больше не будет вмешиваться в это дело, в основном из-за Андрея, а также из-за того, что разборки бизнесменов между собой ее не интересовали. Как раз тогда Глеб сообщил Кире, что все в порядке, и сказал, что уезжает. Он чувствовал себя неважно и знал, что вскоре может уже не встать с постели. Кристина предлагала все продать и поехать за рубеж, чтобы попробовать прооперироваться там, но Глеб наотрез отказался.
— Если бы я и согласился сейчас потратить все деньги, то только для того, чтобы попасть в какое-нибудь древнее индейское племя или отдаленный буддийский монастырь. — говорил он. — Там бы еще меня, возможно, вылечили. И то при условии, если бы я верил в чудо. А я, увы, в чудеса уже не верю.
Он увял так быстро, что в это невозможно было поверить. Как раз тогда, когда я сообщила Кристине о назначении Андрея, она сообщила мне о его болезни. Я еще удивилась, почему это она так равнодушно отреагировала на новость о моем брате.
— Ты все еще считаешь, что ему не стоит продолжать заниматься политикой? Я уже бросила это бесполезное занятие, думать за него, — пыталась я разрядить атмосферу тоски, которая окружала ее. — И тебе советую. Займись своим ребенком и мужем, вы ведь вечные странники, поезжайте куда-нибудь. Хотя, я слышала, что Глеб один собирается в Тибет? Это правда?
— Хочешь, я покажу тебе, где находится его Тибет?
— Не поняла…
— Поехали, я как раз туда.
— Прямо сейчас?
— Да, это намного ближе, чем тебе кажется.
При этом она ничуть не шутила. Напротив, она чуть не плакала. Мы поехали на ее машине, и всю дорогу она молчала. Я пыталась еще шутить, задавать вопросы, но, видя, что она не настроена разговаривать, тоже замолчала, вжавшись в автомобильное кресло в предчувствии чего-то неотвратимого. Мы выехали за город и ехали еще где-то около получаса, пока не подъехали к опрятному двухэтажному зданию. Я безрезультатно пыталась найти надпись над входом, но ее не было. По внутреннему устройству я догадалась, что это что-то вроде частной клиники — комнатки-палаты вдоль коридора, отдельная комната, где несколько человек играли в шахматы и читали книги. Позади здания находился уютный сад со скамейками, так что пациенты могли отдыхать на свежем воздухе. Люди в белых халатах сновали по помещению.
 
— Это что-то типа санатория? — спросила я, когда мы остановились на пороге здания у выхода в сад.
— А тебя ничего не настораживает в пациентах? — Кристина прищурилась, высматривая кого-то среди гуляющих.
Я пригляделась повнимательнее. На просто оздоравливающихся пациентов они не были похожи. К тому же многие из них, даже женщины, носили на голове либо банданы, либо шапочки, из-под которых не выбивалось ни единого волоса. Даже немедик знает, что такой эффект дает химиотерапия. Мне стало плохо до черных мушек перед глазами.
— Они все больны раком?
— Угадала. Но не просто больны. Они все безнадежно больны. Это так называемый хоспис — прибежище для умирающих от рака. За ними здесь надлежащий уход, спокойная обстановка, психотерапия, духовные беседы. Все, что хочешь, — на выбор. Они все знают о своем диагнозе и хотят прожить последние дни в мире и спокойствии.
— Но почему тогда не дома?
— Здесь уход, который дома дать невозможно, если только не наймешь специальную медсестру. У нас маленький ребенок в доме, и он выбрал это место, потому что… — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Потому что считает, что малышу не стоит видеть смерть так близко.
Я замерла. Человек противится плохим новостям. Я до последнего не понимала, зачем Кристина привезла меня в это место. Казалось бы, могла и догадаться, но нет, не хотела. Место, куда люди приходят умирать. Представляете себе, вы стоите и смотрите на людей, которые знают, что обречены. Передать это ощущение невозможно. Жалость к одному человеку может перевернуть ваше сердце и захлестнуть щиплющей волной глаза, а тут — десятки людей… И вот они смотрят тебе в глаза, смотрят понимающе, так как привыкли к жалости и уже знают, как с ней справляться. Возникает ощущение, что они мудрее тебя в тысячи раз, словно они уже коснулись той вселенской мудрости, которой тебе так не хватает.
— Вот он. — Кристина кивнула в сторону человека, сидящего в кресле-каталке.
Мы подошли к нему. Глеб поднял на нас усталые глаза, лицо его просветлилось при виде Кристины и выразило тревогу при виде меня.
— Не волнуйся, она никому не расскажет, — заверила его Кристина, целуя в лоб.
— Вы обещаете? — Его выражение сменилось на доверчиво-детское.
— Конечно.
В тот день мы пробыли там недолго, Кристина сказала, что он быстро устает. Она рассказывала о сыне, его проделках, Глеб завороженно слушал и даже пытался улыбнуться. Однако было видно, что улыбка дается ему с большим трудом. Я сидела в сторонке, не зная, куда себя деть. Ужасно не хотелось расплакаться у него на глазах. Это было бы нечестно по отношению к этому мужественному человеку. Потом он повернулся ко мне:
— А как ваш брат? Надеюсь, у него все хорошо?
— Да, спасибо.
— Его назначили-таки вице-консулом, — добавила Кристина.
— Молодец. Ведь он этого хотел?
— Пожалуй, — пожала я плечами.
— Значит, они скоро уедут?
— Да, где-то через месяц.
Глеб взглянул на Кристину. Она отвернулась, будто бы разглядывая девушку, разносившую чай на подносе. Он хотел было ее о чем-то спросить, но потом передумал.
— Значит, уезжают, — медленно повторил он. — Это к лучшему для всех.
Кристина прикусила нижнюю губу. Вытащила сигарету.
— Здесь можно курить?
— Лучше не надо, — мягко отвел он сигарету от ее рта. — Ты в порядке?
— Все нормально.
— Кристина тоже хочет уехать, но ждет меня. — Это адресовалось мне. — Хотя я считаю, что ей незачем сторожить меня здесь. А вдруг я проживу еще миллион лет?
— А вдруг нет? — спокойно ответила она.
Я поняла, что для них вопрос смерти давно уже перестал быть чем-то вроде табу. Они приняли этот факт и живут с ним немалое время. Они не боятся обсуждать смерть. Они говорят о ней, как о каком-то путешествии, к которому готовится Глеб.
— Кто знает… — Он посмотрел вдаль, поверх деревьев. — Я не тороплюсь, но и не сопротивляюсь. Уже не сопротивляюсь…