Костер и Саламандра. Книга первая (СИ)

— Мы облегчили его, насколько возможно, — сказала Друзелла. — Но уж совсем невесомым делать нельзя, государыня: станет заметно, насколько вы резво порхаете. Дамы в положении — и неторопливые, и чуточку неуклюжие.
— Я неторопливая и неуклюжая даже не чуточку, — сказала Вильма. — Не слишком приятно. Если бы было возможно, я бы родила дитя раньше срока.
— А почему невозможно? — спросила я. — Так ведь бывает, некоторые младенцы даже остаются живы.
Виллемина качнула головой:
— Нет! Принц должен родиться точно в срок, идеально здоровым. Это же наследник, дорогая! Если уж мы взялись это играть — оно должно быть сыграно как следует.
Когда Друзелла заканчивала укладывать Вильме волосы, одна из наших новых фрейлин заглянула сообщить, что государыню ожидают в гостиной.
— Мессир Броук.
— Который не дал государыне даже позавтракать, — укоризненно сказала Друзелла. — Государыня и так питается только благочестием, молоком и крошками печенья — в её-то положении!
— Пригласите мессира Броука на завтрак, — улыбнулась Виллемина. — Мы побеседуем в столовой.
— Дивно! — обрадовалась я. — Я одним благочестием не могу.
— Ты хочешь ветчины, — предположила Вильма.
— У меня есть забавная гипотеза, почему я иногда нестерпимо хочу ветчины, — сказала я. — Или другого мяса. Это из-за Тяпки.
И Тяпка немедленно сделала самый умильный вид, будто она вообще ни при чём.
— Не перекладывай на Тяпку! — рассмеялась Виллемина.
— Даже не думаю, — хмыкнула я. — Просто когда я вязала Узел, то — через моё собственное тело. И Тяпка, мне кажется, через меня чувствует вкус еды — иначе с чего бы ей виться под столом, как все живые собаки делают?
— Быть может, просто по привычке? — предположила Друзелла.
— Когда я ем ветчину или жареного цыплёнка — у неё привычка, а когда мы с Вильмой едим фрукты или пьём кавойе — привычка сама собой проходит?
Вильма приподняла Тяпкину морду:
— Ты чуешь через Карлу ветчину, хорошая собака?
И Тяпка немедленно облизалась, застучала по полу хвостом, захахала и отвернулась — а мы поняли, что она поняла: мы о ней говорим. Но подтвердила ли мою гипотезу — это вопрос.
— В любом случае, — сказала Друзелла, — кроме кавойе и мусса с фруктами будет ветчина.
Тяпка выслушала вместе с нами — и решительно направилась в столовую. Так что, по-моему, отчасти гипотеза подтвердилась.
А в столовой нас ожидал не только суровый и уставший Броук. Ещё и Норис, которого я уже давным-давно не видела. Норис больше не носил ливрею — на нём была форма городского жандарма.
— Доброе утро, мессир Броук, — весело сказала Виллемина. — Мессир Норис, рада. Неожиданно. Угощайтесь, пожалуйста. Кавойе? Вы теперь защищаете столицу?
— Охраной Дворца нынче занимаются другие, — сказал Норис, улыбнувшись.
— Мы используем все таланты наилучшим образом, — сказал Броук. — Я не посмел вчера беспокоить вас докладом, прекрасная государыня. Вы позволите сделать это сейчас?
— Даже буду настаивать, — кивнула Вильма. — Карла, возьми, пожалуйста, кусочек ветчины: Тяпа определённо заждалась, облизывается и жалеет, что не может что-нибудь проглотить… Зато Тяпа, видите ли, мессиры, может ощущать вкус пищи, которую ест Карла. Взгляните, забавно!
Моя королева умела мгновенно превратить любой доклад в непринуждённую беседу. Во всяком случае, Броук заметно перестал нервничать — и начал рассказывать много спокойнее:
— Праздник удался на славу, государыня. Мы все просто счастливы: на волоске удержались. И благодарить надо детей. Конкретно слепого, ему просто цены нет. Вы позволите, Карла, забрать их у вас, Байра и Алена? Мальчишки — настоящие ищейки, только нюх у них особый.
— Детей мы отблагодарим, — сказала Виллемина. — Расскажите: от чего они нас спасли?
— От взрыва на верфях, — сказал Броук. — Сорок стандартных динамитных патронов. Цель — наш новый броненосец, государыня, но вообще — я даже не берусь предположить, каковы были бы последствия. Мощный взрыв бы вышел, мягко говоря.
— И вы думаете, что должно было шарахнуть именно вчера? — спросила я.
 
— Застали диверсантов за работой, — сказал Броук. — Перед самым молебном под звёздным небом, буквально без четверти полночь. Взяли пятерых гадов, все в крепости, ведётся дознание.
— Как удивительно! — Виллемина поставила чашку на стол. — Я понимаю… если бы им удался такой ужасный взрыв на верфях… наверное, на набережной не обошлось бы лишь грохотом и заревом, да? Жест. Подарок на коронацию. Это мне понятно, мессиры. Но я не понимаю, как некромант может предотвратить диверсию. Ведь, насколько я знаю, ни у кого из некромантов нет никаких задатков ясновидения…
— Никакого ясновидения, государыня, — сказал Броук. — Он не совсем слепой, как-то по-своему видит — и видит он… Что он сказал вам, Норис?
— Мы с ним присматривали за порядком на набережной, — сказал Норис. — И он болтал, что видит цвета, только придумал им свои названия. Это, мол, не обычные цвета. Иерарх, мол, остро-белый, как сильный мороз. А государыня белая, как луна. Леди Карла — цвета ожога. У меня, если ему верить, цвета вообще нет: «Ты, — говорит, — серый, как вечер, Норис». Дворец, мол, цвета свечи, море — железного цвета… И вдруг выдал: а над верфями горит смерть! Там — дыра цвета смертельной раны! Надо, говорит, срочно туда.
Я слушала и поражалась. Ну да, слепые, говорят, учатся чем-то заменять себе зрение — то обонянием, то слухом… А Ален себе его Даром заменил. Слепой некромант — очень редкая вещь, но если уж вдруг объявляется — у него вырабатывается уникальный талант. Для легенд.
— Он по этому «цвету смерти» меня как по компасу привёл, — сказал Норис. — Прямо к ним. Я одного подстрелил, а остальным малыш сказал, что они сейчас все умрут, если не пойдут с нами. Глазища у него горели, как у демона, ладонь он себе разрезал, кровь светилась, будто расплавленный металл, — никто, вы понимаете, не усомнился… такой страшный маленький котёнок…
— С ним всё хорошо, мессиры? — спросила Виллемина. Вдруг встревожилась.
— Да, государыня, — улыбнулся Броук. — Спит. Как все некроманты: после своего транса, когда они с Норисом проводили гадов до жандармерии, присел на стул в уголке и уснул мёртвым сном. Ребёнок же ещё… парни принесли его во Дворец — он так и не проснулся. Мы решили дать ему отдохнуть.
— А Байр, государыня, удивил, — продолжал Норис. — Он сказал: «Ален ведь не видит беду, он, мессиры, не ясновидящий. Он увидел там что-то другое» — и да, оказалось, что прав. Мы обыскали гадов, Байр присматривал — и нашли… это самое.
— Тетрадку, — уточнил Броук.
— Байр проколол её своим шилом, — сказал Норис. — Из неё какие-то… — и запнулся.
— Не говори! — тут же вставила я. — Я представляю, что оттуда ползло. Не надо при государыне, она и так ест, как птичка.
— Неправда! — возмутилась Виллемина и надкусила пирожное со сливками. — Я просто заслушалась. И я думаю: этим-то, с их динамитом, зачем тетрадка?
— У Байра, государыня, таких вопросов не было, — сказал Норис. — Мы с ним вернулись на верфи и всё там обшарили… Он, в основном, шарил, мы с парнями присматривали, чтоб его никто не обидел и не помешал. Так вот. Байр нашёл у складов, под кучей угля, свёрточек. Когда протыкал, из свёртка лезло хуже, чем из тетрадки.
— Дети выдержали бой и спят, — сказала я, — так и должно быть, но вот на дрянь, которую вы обнаружили, я хочу посмотреть сама. И хочу, чтобы ещё глянули Райнор и Клай, у ребят хороший глаз. Есть у меня подозрение, что одними верфями бы не ограничилось. Может, динамит вообще должен был только начать веселье.
Виллемина слушала, крутя в пальцах ложечку, и кивала:
— Да, конечно, эти артефакты необходимо рассмотреть. Я считаю, что это… знак для нас это. Мы вступаем в войну. Нас продолжают проверять на прочность. Возможно, это вторая серьёзная атака.
— А первая? — ляпнул Норис.
— Государыня Ленора, — сказала Виллемина. — С нами воюют. И мы все должны быть настороже, мы должны быть готовыми ко всему. Сведения — засекретить. Панику — пресекать. Продолжайте искать людей хотя бы с тенью, хотя бы с каплей Дара: они будут необходимы. Ко мне — мессира Раша. Вы, мессиры, пока свободны. Карла, тебя проводят и покажут, буду ждать от тебя точных данных.