Дорога к людям

...Лет двадцать с чем-то назад трое моих приятелей и я поселились в известинском доме у Москвы-реки против Красной Пресни, наискосок от нее и парка с плакучими ивами на той стороне реки. Жил в том доме и Твардовский с Марией Илларионовной, опекавшей его, как сына, но никак не стеснявшей его свободы. Встретились мы снова у известинца, потом правдиста, впоследствии автора книг о Ленине «Слово-полководец» и «Слово-строитель». То был день 50‑летия Сергея Борисовича Сутоцкого. 
Гостей оказалось множество. Стол — обилен. Не без горячительных — полвека же! Александр Трифонович, или Трифоныч, как он сам любил, чтобы называли его близкие ему люди, обычно молчаливый, без всякого влияния упомянутых «увеселяющих», вдруг разговорился, спорил с кем-то о чем-то, конечно, вокруг деяний литературных, — прежде иных, — настроен был весело и дружелюбно. 
Не выносил Твардовский ханжей, тихонь с затаенными злыми или завистливыми мыслями, мнимых ортодоксов, терпеть не мог нудных якобы теоретиков или просто до ужаса скучных, мямлистых, если существу такое слово, маниловых. Был поистине демократом, а говоря по-старинному — «Аще убо око твое просто, все тело твое светло будет». Просто — значит, без хитрости и коварства. 
С укором глядел Твардовский на секретаря, пропустившего к нему назойливого графомана, самонадеянную бездарь, претендовавшую на публикацию в «Новом мире» стихов или рассказов, от которых с отвращением отвернулись бы редакторы даже заводских многотиражек или районных газет. 
Зато усердно, именно усердно читал присланные в его редакцию — тот же «Новый мир» — произведения начинающих молодых или уже в летах пребывающих поэтов и писателей. Пространно при надобности отвечал им. Все такие письма собраны в отдельный том. 
В суждениях о рассказах и романах был беспощадно строг и правдив, не прощал щегольства модной фразой, кокетничанья мудреными, но пустыми словами, неистового словоизвержения. Сам был лаконичен и в беседах, и в произведениях своих. 
Александр Трифонович отличался смелостью решений о недостатках или достоинствах той или иной «вещи», принято говорить. 
Бывал и я, как многие, у него в редакционном кабинете. Он удивлял многих членов редколлегии редким гостеприимством не только у себя дома, но и на работе. Даже намека не выказывал на занятость, хотя минуты были зачастую горячие перед сдачей очередного номера на ротацию «Известий». 
Поэт по призванию, Твардовский — превосходный прозаик, учителями его были лапидарный в рассказах и повестях Пушкин, Лермонтов и Чехов. 
Кстати, о полной самостоятельности суждений и воли поэта если не прямо, то косвенно говорят его короткие стихи: 
 
То к сыну старик, то к шинели сыновней, 
 
То сядет за стол, то к порогу опять. 
 
— Нет, шутка ли, слово такое: полковник!
 
Полковник! Герой! Это надо понять. 
 
 
 
И смотрит на сына с тревогой любовной 
 
И снова встает, не уймется отец. 
 
Полковник! А скажем и так: ну, полковник. 
 
Ну даже полковник! А я вот кузнец. 
 
 
Предки его на поклон ни к кому не ходили, ремесло свое ценили не ниже самых высоких. И перед знатным сыном своим отец голову тоже не клонил, хоть места себе не находил от радости. 
А сын? 
 
...Ну что ж, повстречались. Ну, выпили вместе 
 
За милого гостя в отцовской избе. 
 
А то, что касается службы да чести, 
 
Ты — сам по себе, я — сам по себе. 
 
 
В этом для меня — весь Твардовский. Его натура. Свою честь, свое жизненное дело, свою профессию он не уступит никому. Во всем, что касается лично его, — идеи, взгляды, цели на будущее, близкое и далекое, — он скажет о них любому: «Ты — сам по себе, я — сам по себе». 
 
Да, это вылитый Твардовский! Пусть не покажутся его слова, обращенные к отцу, суховатыми. Да нет же! У них общая кровь, у отца и сына, один и другой ни перед кем не уронят своего достоинства. Таковы уж их любовь и приязнь друг к другу. 
Таким он был поэтом. Таким Человеком. 
В своем слове о Пушкине, произнесенном на торжественном заседании в Большом театре 10 февраля 1962 года, Твардовский, в частности, сказал: 
— Пушкинский образец обязывает к соблюдению достоинства формы... 
Слышите? Даже в промежуточно проскальзывающих фразах он остается верным своей натуре. Мог сказать — совершенство формы. Отточенность. Филигранность. Чеканность. Нет, он остался верным своей внутренне оправданной фразеологии: «Достоинство!» 
Недаром он так ценил стихи, вернее, оду Пушкина «Вольность». Не просто вольность, вольнолюбивость, нет, Твардовский отождествлял эти строфы, как и его великий предшественник, с идеями первых в России революционеров-декабристов, с их высоким подвигом и горестной, трагической судьбой. 
Воздав должное гению творца «Онегина», «Медного всадника», «Бориса Годунова», поэт сказал: 
«Нам не возбранено вместе с восхищением и почитанием высочайших образцов искусства прошлых времен мечтать о создании силами творческого духа свободных народов новых могучих произведений искусства, достойных встать рядом с шедеврами прошлого, через века простирающими нам свое очарование». 
Не побоюсь сказать: тут как бы в более высоких масштабах повторяется разговор отца и сына Твардовских. У одного века — свое достоинство, у грядущих — свое! 
Прирожденное, с годами возраставшее свойство Александра Твардовского — народность. Он чрезвычайно ценил и любил стихи и песни Михаила Исаковского именно за чувство народности. Созданное поэтом с годами настолько сливалось с подлинно народным творчеством, что нередко имя создателя стихов как бы растворялось в крестьянских песнях, и мало кто с годами знал имя их автора. Обидно это? Может быть. Но, подобно Александру Трифоновичу, я думаю таким народным естественным «присвоением» талантливых стихов можно только гордиться. 
Сближает творчество Твардовского и его коллеги Исаковского и то обстоятельство, что оба они — уроженцы Смоленщины. И участники хоров, исполняющих песни Исаковского, в большинстве своем оттуда же. Разумеется, это не столь уж существенно, но известная общность поэзии двух поэтов и певцов все же порождена в какой-то степени тем, что все они — земляки, все из русских областей, как и калужане, тверяки, вятичи, выходцы из рязанской земли и москвичи... 
 
Летят перелетные птицы 
 
В осенней дали голубой, 
 
Летят они в жаркие страны, 
 
А я остаюся с тобой... 
 
 
Чьи это слова? Поют их миллионы и миллионы. А это все тот же Исаковский! 
Поэтому он и стал ближайшим соратником Твардовского. 
То, о чем и как говорил в своем слове о Пушкине Твардовский, я почувствовал в нем с первой же поры знакомства, очень давнего. 
 
...За глаза и губы эти 
 
Все простилось бы тебе. 
 
Был бы ты один на свете — 
 
Равных не было б тебе, 
 
Ну, а так-то много равных, 
 
Много, милый, есть таких, 
 
Хорошо еще, мой славный, 
 
Что и ты один из них. 
 
 
Это слова женщины. Но именно так Саша относился к своим друзьям. На фронте первым спешил на помощь.