"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Несколько лет он собирал воду решетом… потом сорвался. Если нельзя убедить и нельзя заставить, что ж, это с людьми разговаривают. А ослов просто впрягают в машину, так чтобы они могли двигаться только в нужную сторону, вращая жернова. Он втравил верхушку администрации в работорговлю. Соблазнил их фантастическим, неучитываемым доходом. И люди на всех уровнях очень быстро поняли, что не в их интересах привлекать к себе внимание. Чтобы скрыть масштаб преступления, машина края должна была работать безупречно — во всем остальном. И ослы впряглись и пошли.
Потом, когда убили Рождественского, он мог, мог отыграть обратно — главное было сделано… но у него уже не оставалось ни сил, ни желания.
Что ж, мастер нашел способ заставить его проснуться. И, кажется, дал подсказку — что-то важное крутилось в голове, в глубине, не всплывая на поверхность. Так уже бывало раньше, и, если бы не депрессия, он давно бы все понял. Так бывало раньше, когда он еще писал. Если не получается, если ползет тяжкое, скучное, натужное — значит где-то есть ошибка. Найдешь ее, и мир раскрывается рывком, на слои и слои, умней, богаче, насыщенней, чем ты себе представлял. Прыжок вверх. Я найду. Я уже близко.
Изображение на мониторе дергалось и скользило в такт шагам и поворотам наблюдателя. Новицкий иногда выпадал из фокуса и из кадра: его движения были труднопредсказуемы. Потом наблюдателю стало легче: ведомый… нет, не успокоился — изнемог.
Кошелев дал бы ему отдых, если бы это было в его силах. Но как снимаются последствия поцелуя — он сам не знал. А Новицкий знал, но не рисковал прибегнуть к этому сильному средству.
Он боится. Боится, что я испугаюсь и уйду. Или воспользуюсь служебным положением — и тогда его группа поддержки не справится. Что же такое ему сказали? Что ему сказали, что он терпит все это — только чтобы взять меня? Если его познакомили с краснодарским досье, он бы просто захотел меня убить. Да он и хотел. Но он производит впечатление человека, способного свои желания смирять…
Новицкий в очередной раз спустился в метро. Наблюдатель остался снаружи — час пик давно закончился, его бы засекли — не Новицкий так Карастоянов. Кошелев закрыл глаза и «повел» Новицкого сам.
Солнце садилось. Закатные часы для молодых вампиров — и укушенных — особенно тяжелы. То, что солнце в это время особенно близко и заглядывает тебе прямо в мозг — конечно, оптический эффект, не более. Но очень мучительный эффект. Новицкого сильно качало. Что бы он там ни видел, ему это явно не нравилось.
Ах, как было бы хорошо — видеть его глазами. И какая лояльная зануда господин доктор — добрались-таки ребята до его рабочего компьютера, чтобы обнаружить, что все, связанное с господином Новицким, удалено и зачищено так, что и на Страшном Суде не восстановится.
Новицкий выбрался на поверхность — Кошелев уловил отблеск вязкого, давящего, жестокого солнца в том лучике, по которому он отслеживал своего «агнца». Лучик, как ему и следовало, вел на юго-запад. Кошелев сверился с картой — на схеме метро по дальности/направлению получалось, что это станция метро «Волхонка» в районе пересечения Таллинского и Волхонского шоссе. Кошелев дал ребятам наводку на местность — а там уж локализовать Новицкого нетрудно. Прием «где мой брат, ему нельзя было пить водку с противоаллергенами, у него нестандартная реакция, он ушел из дома и не вернулся» срабатывал сегодня на протяжении всего дня безотказно.
* * *
Когда на светлом еще небе прорезалась луна, Энею стало легче. Словно кто-то опустил кислородную трубку в тот сплошной смрадный пруд, которым был теперь Питер.
С обонятельными галлюцинациями справиться было труднее всего. Точнее, невозможно. Если закрыть глаза — удавалось не видеть, что улицы полны отбросов и гнили, что каждый человек — это ходячая фабрика отвратительных выделений. Удавалось, напевая про себя, хотя бы на время отрешиться от жужжания мух. Удавалось усилием воображения представить себе, что ползающие по телу насекомые — это просто кто-то водит кончиком перышка, щекочет, играя… Но вот с запахом ничего не выходило.
 
Эней купил ароматизированную салфетку и попробовал дышать сквозь нее — но запах дохлых цветов тоже вызвал у него тошноту.
Город был мертв. На первый взгляд его наполняли движение и жизнь, но скоро делалось ясно, что это копошение личинок в трупе, распад и бурная деятельность гнилостных бактерий. Разрушались дороги и стены домов — взгляд Энея проникал через покрытие и штукатурку, безошибочно находя будущие трещины. В баках гнил мусор, река несла остатки испражнений, прошедшие через все фильтры — и из нее люди снова брали воду и снова пускали в фильтры в смешной надежде на то, что вековая дрянь может куда-то деться. С людьми было хуже всего. Казалось нелепым, невозможным, немыслимым, что вот это распадающееся на ходу нечто дышит, говорит, живет. Когда Эней, бродя по зоосаду, увидел молодую женщину с младенцем в сумочке-«кенгуру», он чуть не зарыдал от жалости к этой маленькой, чистой еще душе, заключенной в трупик. Очень ясно, просто графически, он представил себе процесс рождения во всех его омерзительных подробностях — в школе показывали учебный фильм: мокрое лоно, капли амниотический жидкости на слипшихся волосах, покрытая слизью головенка раздвигает щель, похожую на вертикальный беззубый рот — а потом, со странным поворотом, словно ввинчиваясь в этот мир, мокрый, уродливый и помятый младенец шлепается в руки врача. Он синюшного цвета — тело матери напоследок сдавило его, словно хотело задушить, но не выпустить — но после шлепка он делает вдох и начинает орать и краснеть. Пуповина — бледная кишка — еще связывает его с тесными воротами, откуда он вышел, но через минуту рождается послед: кровавая медуза. Esse homo.
Когда он увидел целующихся влюбленных, его просто вырвало всухую. И так все время, подумал он. Они умирают на ходу, у них отслаивается кожа, с дерьмом выходят переработанные клетки крови, а они трутся друг о друга, делая все новых и новых, как будто этих мало. Неудивительно, что мухи так их любят. Неудивительно, что некоторых они покрывают чуть ли не сплошняком, как зеленоватый панцирь с проблесками слюдяных чешуек…
Эней отмахнулся от особо крупной и нахальной, с огромными фасеточными глазами. Глаза у них красивые, если бы были только глаза и все, то можно было бы терпеть…
А ведь еще драться… Кошелев этого ждет. Удивится, если дичь сдастся без боя.
И вдруг — повеяло прохладой, один из глотков воздуха оказался свежим… Подняв лицо, Эней увидел бледно проступающее пятно.
Как он мог забыть. Она же есть — холодная, чистая, белей слоновой кости, свободная и благородно мертвенная. Око ночи, место покоя и тишины. Она улыбнулась и подмигнула, обещая узнику освобождение, избавление от усталости и всех дневных мучений. Раз и навсегда.
— Я приду, — хрипло сказал он. — Я сейчас, — и начал вспоминать, где вход в метро.
Смерть была прекрасной и желанной, как никогда. Пять лет назад после гибели Мэй он просто плавал в сером мороке. Ему было одинаково легко поднести ложку ко рту или пистолет к виску. Жить не хотелось, но и умирать, в общем, не хотелось тоже. Сейчас он просто жаждал смерти. Как утопающий — воздуха. И осознание близости смерти только радовало. Его вело и гнало — а он был счастлив, двойным счастьем — лунным, наведенным, бедный-бедный Игорь, бедные они все, это же надо, гадость какая… и собственным, металлическим — рыбаку надоело водить, он крутит катушку, сейчас, сейчас он вытащит рыбку, а рыбка скажет ему «Здравствуй, Иона, я вообще-то млекопитающее. Ты не знал?»
Эней уцепился за это — ржавое, корявое, режущее — но все-таки свое. Нужно держаться за него, иначе бой проигран еще до начала.
В метро мало народу — линия не из самых оживленных, да еще и выходной. Удалось сесть и немного отдохнуть. В этом ли было дело или в чем-то другом — но когда закат вылинял и Эней поднялся на поверхность — стало ощутимо легче. Мух поменьше. И воздух здесь, на окраине был уже другой. Жаль, что по оперативным соображениям нельзя было раньше бежать из прокаженного города. Но сейчас… сейчас не просто можно — нужно.