"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Эней чуть скосил глаза — за соседним «стоячим» столиком пил кофе и курил (не придерешься — кафе для курящих) молодой мужчина в голубом хозяйственном фартучке из пластика и ядовито-оранжевых, резиновых перчатках для уборки.
И очки, конечно. Куда ж без них.
Эней поперхнулся кофе. Это не мог быть Габриэлян, потому что Габриэлян не курит. Новый прилив страха обвалился в облегчение. Значит, вот он показался наконец… Фу ты-ну ты. А я тут, понимаешь, с таким трепетом ожидаю…
Внутреннее, разлитое зло было, было страшным. А деятель в перчатках — смешным.
— Смейся, смейся, — деятель сам улыбнулся. — Но сейчас они попросят тебя отправить их. Туда, за дамбу. А ты останешься здесь, в зоне прилива. Тобой в очередной раз пожертвуют. И вот когда за тебя возьмусь я — смеяться будет трудновато.
В зоне прилива… Попросят. Но не просили же. И не попросили бы. Наверняка.
В прилив он почему-то поверил сразу. В «возьмусь» нет, а в прилив — да.
— А ты мне будешь гадости о них рассказывать? — Эней криво усмехнулся. — Да кто ты такой? Я и просьбы не буду дожидаться, — он зажмурился, вспоминая. — Вечный покой даруй усопшим, Господи. Да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь.
Неизвестно как — но он ощутил, что троих рядом с ним уже нет. Словно теплая волна накатила и унесла. А вот _этот_ — остался: резина хлопнула о резину. Деятель картинно аплодировал.
— Предсказуемо до тысячного знака. Никакого удовольствия — ловить человеков, хоть бы кто что новенькое показал.
— Да и ты разнообразием не балуешь.
— У меня есть набор инструментов. Ими открываются все двери, — неожиданно серьезно сказал деятель и стал страшно похож на того, кого копировал. — Это вопрос времени и мастерства. И терпения.
Эней ничего не ответил. Ему было не до трепа. Свет придавил и измучил, волна пошла обратно, нужно было под землю. Под воду. Куда-нибудь.
Он охлопал карманы в поисках карточки и не нашел. Вот те номер — сейчас угодит в милицию за чашку кофе… Официантка приблизилась — и деликатно вытащила карточку из его руки. Оказывается, обыскивая себя левой, он сжимал ее в травмированной правой.
— Ушиблись?
— Да. Ударил твердый предмет.
— Кофе помог?
— Да, спасибо. У вас прекрасно варят кофе…
— Вам нужно к врачу.
— Мне уже ни к кому не нужно, — Эней заставил себя улыбнуться ей. — Правда. Забудьте, что я есть.
— Я все слышала. У вас кто-то умер.
— Это было давно и неправда.
Вниз, вниз… У людей, идущих навстречу, больше не было лиц мертвецов. У них вообще не было лиц. Расплывающиеся пятна. Лицо было только у шагающего рядом пижона в оранжевых перчатках.
У эскалатора Эней остановился. Внизу плескалась темная вода — и эскалатор уходил под нее. Очередная галлюцинация — но как же смертельно не хотелось в эту воду…
— Ты же говорил — куда угодно? — поддел деятель.
Эней пожал плечами. Если его могут заставить захлебнуться в наведенной воде — то могут и на суше. Разницы — никакой.
— У Падди Уэста на Лондон-Роуд, — пропел он, — просторный каменный дом…
И ступил на эскалатор.
— Налив самогона, стал Падди врать, — вода охватила его ступни, и от холода он чуть не взвыл, но только запел громче: — Что это ямайский ром. Потом сказал: ты везучий, сынок…
Последние слова он выдыхал уже в воду, и чтобы петь дальше, ему нужно было вдохнуть воды.
Ледяная игла пробила легкие, но не убила его.
— В порту тебя шхуна ждет… — какой все же молодец Игорь, какие у него славные песни… — Капитан там ублюдок, а боцман гад, но судно тебе подойдет…
Ну вот вам, и объяли меня воды до души моей и ничего с той душой особого не произошло. Вода и вода. И невода. Сеть. Но ячейки крупнее меня. В том-то все и дело, я маленькая рыба, жареный карась, существую чудом. И правильная песня греет изнутри, а как еще, когда такое кругом?
Снимай мокрую куртку, займи любое из мест.
И знай, что море — твой дом и твой крест,
Раз так сказал Падди Уэст…
Вода замедляла движение, но ненамного — она была какая-то очень… жидкая. Пузыристая. Все бы хорошо, если б не запах — настой тысячелетней гнили. Как и в прошлый раз, на перроне было полно народу, безликие темные фигуры на двух ногах, как статуи с изъеденными морем чертами. Поднимая со дна муть, какие-то лохмотья то ли давно сгнивших водорослей, то ли чего похуже, и целые рои зловонных пузырей, у платформы остановился поезд. Не чудовище. Просто поезд. С паровозом. Из Люмьера. Белый дым поднимался вверх. Как это он в воде? Да не в воде, а в сознании, — сказал спокойный голос где-то внутри.
 
Эней ввалился в вагон — и, как в прошлый раз, не нашел никаких проблем с посадочным местом. Двери закрылись. Теперь куда? А хрен его знает, куда.
Деятель в оранжевых перчатках примостился рядом.
— Тебе нужен Кошелев? — спросил он весело. — Хорошо. Отдам тебе Кошелева. Подарю. Хочешь?
— Когда опрокинули третий стакан, — завел Эней, чтобы не отвечать. — То Падди Уэст прокричал…
Если спутник был продуктом его подсознания, то за него подсознанию положена была тройка с минусом. За поезд — пятерка, поезд — это была вещь, а за деятеля — тройка.
— Ты не понял, — деятель потер пальцем одной руки ладонь другой. Резина издала противный скрип. — Я у тебя ничего взамен не прошу. Не нужно мне твоей души, остановись-мгновенья, крови невинного Ивасика и прочей романтической шелухи. Так дарю. И заодно избавлю тебя от всех этих мук и от своего присутствия. Так и быть, — деятель перекинул из руки в руку бамбуковую трость, на набалдашнике что-то блеснуло…
Условие, — усмехнулся Эней про себя. Он обязательно сейчас поставит условие… А вслух пропел:
— Бегом наверх и зарифить грот, не то порвет его шквал…
— Ты просто дай мне свое принципиальное согласие. «Да» — и все. Тебе же хочется.
Хочется — перехочется.
— Наверх я взбежал, топоча, как мул — но грота найти не смог…
— А чтобы ты мне поверил, — деятель сделал приглашающий жест, — знай: сейчас ты уснешь. И разбудит тебя знакомый. В хорошо знакомом месте.
— Зарифил занавес на окне! — рявкнул на него Эней — и деятель исчез. И вообще все исчезло.
«И там же, в углу, прилег…»
В сознание его вернули вполне традиционно — оплеухой. Эней сфокусировал глаза и увидел Ринату.
У Ринаты ничего ниоткуда не торчало, да и цвет лица был вполне себе ничего, как для Питера. Бледная, и губная помада зеленая — но зато никаких следов разложения. Совершенно обычная Рината. Слегка напуганная только.
— Спасибо, — сказал Эней, — помогло.
— Какой черт тебя сюда принес? — спросила обеспокоенная Рината.
Эней огляделся. Он был в агентстве, в комнате отдыха. За матовой раздвижной стенкой постукивали по виртуальной клавиатуре, говорили по комму, варили кофе — словом, шла обычная трудовая жизнь.
— Это не черт меня принес. Это я его. За плечами. Вырубился в метро и ноги сами принесли. За мной хвост, наверное, — поморщился Эней, — но это не страшно. Там не удивятся, что я сюда пришел. Который час?
— Половина второго.
— Т-твою дивизию… — еще шляться и шляться. Где? Как?
— Что с тобой? Почему ты пришел? Почему в таком виде?
— В каком?
Она вместо ответа раскрыла пудреницу.
М-да. В таком виде даже в гроб не кладут. Подкрашивают.
— Рината… раз я уже здесь… можно в душ?
— Можно. И в душ, и супу, и поспать. Что это с тобой?
— Подставился вместо клиента. Обстоятельства сложились неудачно. Вчера — бык, сегодня тореро.
— Что делать-то будешь?
— Да ничего не делать. Все в порядке.
Рината, кажется, поверила. Он был убедителен — или поверить было легче?
Эней закрылся в душевой, разделся, сложив вещи на стиральную машину. Каждый квадратный сантиметр ткани провонял нехорошим адреналиновым потом. Его без всякой аппаратуры вычислят, по запаху…
Из заднего кармана джинсов выпала самодельная книжечка. Нет, японские модернисты в переводе отца — не туалетное чтиво… Вот журнал зато замечательный — глянцевый и тупой, как начищенный башмак.