"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

— А никак! — Бэнкэй опустил на пол плетушку сакэ, не допитого с Хакумой. — Он меня почти прикончил, до сих пор не знаю, все ли ребра целы.
— Но голову-то ты ему отрубил?
— Отрубил, — буркнул Бэнкэй. — Потом. А то, они такие — если голову не отрубить или тело не сжечь, то полежит и встанет. Молодых еще можно на солнце выставить, тоже умрут.
— Откуда знаешь?
— Рассказали.
— Кто?
Бэнкэй вдохнул и вынул из-за пазухи маску Самбасо.
— Почтенный Абэ-но Ясутика, — сказал он. — То есть, Сэймэй. Понимаете, господин, он жил очень долго. Ну и таких, как этот… повидал, короче, он этих ведьм. Почтенный Ясутика был его внуком, но умер от оспы. А как он помер, почтенный Сэймэй эту маску надел и начал ходить во дворец под видом своего внука. А сюда он пришел, чтобы вас найти. И когда Таданобу вышел с монахами драться — он в монастыре был. А после за вами пошел. Господин, он сказал, что Таданобу жив.
— А где он?
— Кто? — переспросил Бэнкэй
— Абэ но Сэймэй.
— А он умер, — Бэнкэй вздохнул и почесал в затылке. — Ему ведь уже почти триста лет было. А его еще и ранили.
Могучий воин краснел и мялся — да, подумал Ёсицунэ, этим подвигом он, судя по всему, хвастать не будет.
— Этот, который отшельник — он меня почти убил. Покуражиться хотел напоследок. А тут из кустов господин Сэймэй — прыг! Тот развернулся и своим посохом ему грудь — насквозь. Но господин Сэймэй не таковский был, чтобы растеряться. Он на посох сам глубже наделся, супостата схватил и «Руби его!» мне крикнул. Ну, тут уж я нагинату хвать, и не сплошал. Голову врагу снес чистенько. Вот только господин Сэймэй… куда уж выжить после такой-то раны. Даже ему. И я его похоронил. На поленницу за хижиной уложил — и поджег вместе с гнездом этим ведьминским. Не самые лучшие похороны, но…
— Он искал меня? Чего же он хотел? — зачем прорицателю Минамото-но Ёсицунэ? Прорицатели должны интересоваться людьми, у которых есть будущее.
— Он просил сказать вам, господин, что вы должны уйти на север — и остаться в живых, обязательно остаться в живых. Потому что если победит ваш брат, власть Минамото не простоит трех поколений и все начнется сначала.
Ёсицунэ ощутил вдруг странное тепло в груди, принимая из рук Бэнкэя старую деревянную маску. Значит, старый Абэ-но Сэймэй считал его человеком не совсем пропащим. И Таданобу жив…
Он спрятал маску на груди.
— Доспехи оставим здесь. Может быть, этим поселянам хватит ума их продать.
— Доспехи нынче в цене, — хмыкнул Васио.
— Если то, что я только что слышал — правда, а я думаю, что правда, они еще больше подымутся в цене… если не в следующем году, то через сколько-то дюжин лет. И лучше бы в следующем году.
— Лучше бы… — кивнул Бэнкэй, — потому что он еще сказал, что на нас пойдут войной чужеземцы. Как раз тогда и пойдут.
…Наутро голова монаха-кровопийцы окончательно истлела и торчала на алтаре оскаленным черепом, к которому прилипли кусочки ссохшейся кожи. Длинные черные волосы шевелились под дуновениями теплого ветра с южных морей.
Поселяне ночью не пытались поджечь сарай, и ученик монаха не вернулся. Ёсицунэ подумал и отправился к деревенской молельне — положить там меч. Все же это лучшее приношение богам, чем голова чудовища. Ёсицунэ протянул руку к алтарю и снял череп — а меч на его место положил.
— Не годишься ты в боги, — сказал он; бросил череп наземь и наступил ногой.
Своды хрустнули, как яйцо. Ёсицунэ услышал несколько тихих вскриков за раздвинутыми на палец-на два ставнями, и начал яростно топтать череп, пока не вбил в грязь и желтовато-белые зубы, и черные волосы.
— Это не бог! — проорал он вымершей деревне.
Несколько фусума со стуком захлопнулись.
Бесполезно, — подумал Ёсицунэ, ковыляя обратно к сараю. Мы проходим над ними, как вода над придонными камнями. Течение времени несет нас, а они остаются на месте. Сменяются государи, возвышаются и падают древние роды — а для них не меняется ничего.
Может быть, это отчасти и хорошо… потому что менялось бы к худшему. Но думать об этом «хорошо» — почти невыносимо.
 
Что ж. Я спрашивал богов, стоит ли мне жить — я получил свой ответ. Стоит. Чтобы отвести беду от всех, и от этих людей тоже.
— Собираемся! — крикнул он.
За ночь снег подтаял и просел. Там, где вчера было навалено выше пояса, сугробы съежились, достигая теперь чуть выше колен — и обозначилась тропа, где снег просел еще сильнее. Кроме того, прихваченный утренним морозцем, этот снег неплохо держал.
Настало время покинуть горы Ёсино.
Выходя из деревни, Ёсицунэ, шедший во главе отряда, увидел прямо на дороге ворох каких-то серых и коричневых тряпок. Его сердце приостановилось: женщина. Та самая, вчерашняя.
Не нужно было переворачивать тело, чтобы понять, кто убил ее. Деревенские не посмели бы сделать этого сами.
У Ёсицунэ опустились плечи.
— Может, оно и к лучшему, — Нэноо кашлянул за спиной. — Уж так она тосковала, бедная…
Рядом с телом на снегу были выведены прутиком знаки. Ёсицунэ подошел поближе, чтобы прочесть их.
«Я уничтожу твою судьбу!»
Что ж, по крайней мере, он будет преследовать меня, а не мучить деревню…
— Посмотрим, — процедил сквозь зубы Судья.
А про себя подумал — ты ж еще не знаешь моей судьбы, мальчик. И я ее не знаю. Мою старую жизнь сломал не ты и даже не брат. Это сделал я сам. А то, что будет дальше, нельзя сломать — его пока не существует.
Где-то совсем рядом, еще невидимый, звенел под снегом ручей. Ёсицунэ осторожно поднял тяжелое, уже закоченевшее тело — и положил его в стороне от тропы. Свежим снегом омыл лицо и руки. Если бы не спрятанная за пазухой маска Самбасо — он сам счел бы невероятными события прошлой ночи.
Ветер поддерживал на ходу, подталкивал в спину. Женщина осталась позади, на обочине. Ее убил демон, но погубили — люди, крестьяне, которым проще было платить ненужными жизнями за защиту, монахи и воюющие, из-за которых крестьянам даже в этой глуши нужна была защита. Люди… Деревянная маска пригрелась за пазухой и словно исчезла. Демоны — это пустяки, демоны имеют только ту власть, что им согласны дать. «Люди тоже», — сказала маска. Да, Сын Лисицы, люди тоже.
Судьбы нет, и нужно идти воевать дальше.
  
Глава 15. Пуще неволи
 
 
Тепер Еней убрався в пекло,
 
Прийшов зовсім на інший світ;
 
Там все поблідло і поблекло,
 
Нема ні місяця, ні звізд,
 
Там тілько тумани великі,
 
Там чутні жалобнії крики,
 
Там мука грішним не мала,
 
Еней з Сівіллою гляділи,
 
Якії муки тут терпіли,
 
Якая кара всім була.
 
Вряд ли Мандарин бы в это поверил, но источник его неприятностей о нем и думать забыл. Ближе к полуночи вспомнил бы обязательно, а пока что — выпустил из виду. Тянулась куда-то нитка, шевелился в воде садок с пойманной рыбешкой, ну и ладно. Придет время вытащить — вытащим, а пока пусть дышит себе. Не годится такой подход для охоты, тем более королевской, неправильное это отношение, неспортивное — но Кошелев, во-первых, сроду спортсменом не был, в человеческую свою пору охоты не понимал, да и старшим не научился. А во-вторых, усвоил отношение своего мастера, Аркадия Петровича Волкова: ноблесс, мать его, оближ, но и только. Правда, в отличие от патрона — все-таки родившегося в совсем другие времена — Кошелев не мог убивать просто так, без всякого смысла, ради пустой условности, от которой пока не получалось избавиться. Но у него был свой способ. Что делать, если смысла нет? Сочинить его.
Вот он и брал молодых. Небездарных, незлых, не ожесточившихся. Состоящих из «не». Запомнивших правильные вещи и даже способных писать о них с воодушевлением, но не более.
Он брал их и ломал на этих правильных вещах. Чаще всего, они ломались. Так или иначе. Одни отказывались — и умирали изнутри. Другие соглашались — потому что не могли отказаться от своего представления о себе как о добрых смелых людях. Эти просто умирали, без сопротивления. А ведь закон не запрещал им драться и бежать. И сумевшая скрыться жертва «охоты» не стала бы причиной чужой смерти. Правила старших: не поймал, ходи голодным до следующего раза. Закон не запрещал, логика требовала, но они были слишком заворожены своей ролью… Большинство. Но иногда, иногда, очень редко, в одном случае из двадцати, давление и огонь обрушивались на уголь, и он начинал течь, превращаясь сначала в графит, а потом в прозрачный камень редкой твердости. То, что было внешним, наносным, вплавлялось внутрь, становилось кристаллической решеткой, существом. «Из пепла нам блеснет алмаз…» Таких Кошелев отпускал. Если ему удавалось их поймать.