"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

…А вот эта… хорошо подготовленная и очень удачная глупость — вписывается, вполне.
— Спасибо… — Олег подумал и добавил. — Огромное.
Вервольф вздохнул.
— За что? — горько сказал Антон. — За то, что ты из-за меня без глаза остался?
У семи нянек… Олег хихикнул. Мысленно. Вслух было больно.
— Не будь я таки любопытным опоссумом, я бы отдал команду на штурм раньше. Но тут подъехал господин Ли, и я решил подождать настоящего допроса. Думал, они умнее. Очень жаль.
— Господин Ли?
— Ну, в аусвайсе у него написано именно это. Василий Ли, фармаколог. Аусвайс липовый, хотя и классный. Это не конкурирующая фирма, как мы поначалу думали. Это японцы.
Спасибо, я уже сам догадался…
— Глаз не голова. Новый отрастет. Ну, похожу месяц так… туда, где плоскостное зрение помешать может, меня все равно не берут. Не переживай, я бы тоже посмотрел сначала, — значит, они всё писали; может быть, не с первой минуты, но писали, а я там и немножко правды наговорил.
Вервольф вздохнул.
— Вот прямо так сразу — «нет»?
— А какой смысл тянуть?
— А подумать ты не хочешь?
— Представь, через пару лет я буду лейтенантом.
— Ты Краснодар вспомни. Такое будет все время.
Он умный, Вервольф. Дурак бы напомнил о том, что было вчера — или еще сегодня? А он умный. Или просто агнец, которому по ту сторону стола проще, чем по эту. Или и то, и другое.
— Работа такая, — Олег попытался пожать плечами и понял, что зря это он. — И случай нештатный.
— Ты сегодня можешь уйти с такой работы. Без дураков можешь. Все только порадуются.
Это он прав, про «все».
— Спасибо, — сказал Олег. — Я не хочу. Мне нравится моя работа.
А вот это было неправдой. Вернее, не совсем правдой. Вернее, чтобы это стало правдой, в описание следовало включить кое-какие вещи, не предусмотренные ни уставом СБ, ни законами государства. Вернее, предусмотренные — но уже уголовным кодексом.
— Я понимаю, о чем ты, — священник вступил в разговор уверенно, но без наглости. Как штангист на помост. — Тебе ведь не звездочки лейтенанта важны. Ощущение того, что ты можешь что-то… оно много значит. Но и мы что-то можем. И поверь, не меньше, чем твой шеф. Это не так заметно, но это правда.
— Я не герой, — сказал Олег. Они не поймут, ту песню они не слышали… или поймут.
Он не герой. Он просто не хочет быть беспомощным. И не будет, никогда. Что бы ни случилось. Он это теперь точно знает. Проверил. Опыт нельзя назвать полезным, но он есть и его нужно использовать. Не пропадать же добру.
— Мы, в общем, тоже не… — Антон фыркнул.
— Просто есть момент, после которого понимаешь, что по-прежнему уже нельзя, — добавил священник. — У вас же имеется моё досье. Вы в курсе.
— В курсе, — кашляет Олег. — Так кто ж вас к нам звать станет? Это совсем спятить нужно.
— Я к тому, что мы тебя к нам зовем, Олег. Потому что краснодарский этот случай… Сейчас еще можно сказать себе: «он был гад и заслужил то, что получил». Но завтра или послезавтра…
— При чем тут гады? — ну до чего странные люди. Неужели им и правда на все требуются оправдания? До такой степени, чтобы искать их вещам, которые оправдывать нельзя, совершенно…
— А что тогда? «Так было надо»? Для блага общества?
И правда… На все. Именно оправдания. Габриэлян говорил, и Король говорил, и в учебниках написано — а он не верил, думал, что так не бывает.
— Так быстрее было, — объяснил Олег. — Просто быстрее. И дешевле. Снести верхушку, а не всю администрацию до грунта, как следовало бы, если по закону. Тут нужен был эксцесс, с нашей стороны. Чтобы потом можно было сказать: «Ну мы все немножко погорячились…» — и работать дальше, уже нормально. Но такой эксцесс, чтобы было понятно, что кое-какие ошибки лучше не повторять. Корчинский просто неудачно стоял, потому что тех, что над ним, уже убили.
— Ты… сейчас говоришь не своими словами, — каким-то странным голосом сказал Антон. — Ты повторяешь за ним. Подражаешь ему. А это, во-первых, совершенно по-щенячьи, извини, звучит, во-вторых — бессмысленно. Из тебя его проекция все равно не получится, ты человек другого склада. Он не обвалил бы Лотерею ради девушки. Ты умеешь любить. Пока ещё. Может, ты сейчас не ценишь этого умения — но разбрасываться им так легко нельзя. Он тоже это понимает. Почему, думаешь, он не запретил нам напрямую тебя увозить, а предоставил выбор тебе? Он надеется, что ты соскочишь с этого поезда, пока он еще не набрал разбег. Потому что этот поезд — в никуда.
 
— Вот это — тоже, — злость уже не хотелось давить. Надоело, в самом деле. — Вам ни черта не нужен я. Вы придумали себе кого-то и его спасаете. Я обвалил Лотерею, потому что был идиотом и не знал про этот закон. Когда мне сделали предложение, я был счастлив, по буквам, счастлив. Мне не нужно быть Габриэляном, я уже я.
— Да, пожалуй, мы тоже дураки, — по голосу Антона было слышно, что он делает над собой усилие, чтобы улыбнуться. — Сейчас мы уйдем — а минут через десять тебя найдут. Ваши. Обезболивающего дать еще?
— А ты в вену попадешь, в такой-то темнотище?
— Тебе уже попали во все вены, в какие надо. Ты просто не чувствуешь. Мне только на кнопочку нажать.
— Не надо, — сказал Олег. Потом подумал — чем бы его утешить? — и сказал. — У тебя хорошая мама, Вервольф. Настоящая.
— У меня и брат был хороший, Декстер. Замечательный был брат. Если бы ты знал, какой. И отец был замечательный. Его первым — нет, не съела, затоптала моя хорошая мама. Задавила характером и волей. Он испугался, что совсем без хребта останется, сбежал и нашел себе куклу. А потом мама умерла. Но не совсем. А потом умер Сережка. А я удрал. Успел. Она настоящая, да. А отец — тень того, чем был, а Сережка… А я — вервольф.
Не может быть. Или может? Нечего выделываться, ты тоже решил бы, что тебе все ясно, если бы тебя не ткнули носом.
— Ты правильно сказал. Ты дурак, — Габриэлян ему за это голову оторвет. И будет, наверное, прав. Или не оторвет. — У вас же есть доступ к данным из Ёбурга. Даты хоть посмотри, аналитик. Тебе к нам не надо. И к ней не надо. Но соображать-то ты должен…
В темноте рядом кто-то — вдох-раз-два-три-выдох — восстанавливает дыхание.
— Спасибо, — говорит Вервольф. — И до свидания.
Конечно «до свидания». Какое уж там «прощай».
С глухим рокотом отворилась задняя дверь. Зашуршал брезент. Олег прислушался еще — и понял, что один. Совсем один.
* * *
— Не забыть напомнить себе, — сказал Антон, запуская в самца утки-мандаринки комочком специально купленного корма, — Убить Габриэляна. Потом. Когда разбежимся.
Ленивая тварь проплыла мимо корма, даже не покосившись на него.
— Тебе сначала в очередь стать придется, — хмыкнул Кен. — В длинную. Как при Империи в мавзолей.
Корм покачался на маленькой волне, поднятой оранжево-черным боком птицы, пропитался водой и был расклеван карпами раньше, чем пошел ко дну.
— Вот кто никогда жрать не устает, — кивнул Костя на поверхность декоративного пруда. — И чего его считают символом стойкости?
— Карп не бьется на разделочной доске, — пояснил Антон. — Лично я не проверял, но компетентные источники, чтоб им пусто было, утверждают именно так.
Костя сделал вид, что снимает на комм мандаринок. На самом деле он смотрел через пруд, на Четвертый Вакуровский проезд, где вокруг задрапированного трейлера суетились специалисты в штатском. Аккуратно так суетились, гражданский и не заметил бы.
— Рыжий подъехал, — сообщил он через несколько секунд.
Сам прискакал. Какую-то информацию, какой-то шерсти клок наш теперь уже общий японский друг с этого дела получит… Мол, нужен мальчик и важен. Следили, прикрывали и вытащили мгновенно и все вокруг разнесли, вплоть до скальной породы. Ну, над этим теперь пусть у Габриэляна голова болит.
Антон шагал по кружевным теням парка, а в голове опять прокручивалась запись допроса. Хороший мальчик. Не боится. Хихикает. Советы подает. Услышал, что из-за меня глаз потерял — не обиделся. Что глаз? Пустяки, дело житейское…