"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
Любимом? Не слишком ли быстро?
Впрочем, он ей сделал предложение еще быстрей.
Оксана вернулась в библиотеку — двух сорок и след простыл — и сбросила себе свежесделанную подборку визуального материала к уроку.
Раздался звонок. Она поднялась на третий этаж, поигрывая в кармане «лепестком». Настроение было боевое.
Она вошла в класс нарочито с небольшим опозданием — в минуту, не больше. Встретила взглядом каждую из восемнадцати пар внимательных глаз. Последним — молчаливый Тимур Рабаданов на задней парте.
И только после этого сказала:
— Здравствуйте.
Класс ответил, хором.
И тут же, хором, принялся ей объяснять, как ничего не понял в домашнем задании, что картины для изучения странные донельзя и что если правда, что художники эти — кто сумасшедший, кто наркоман, то зачем оно вообще?
Оксана подняла левую руку, и гвалт умолк.
— Вы молодцы, — сказала она. — Вы не только просмотрели картины, но еще и думали над ними и покопались в биографиях. Это здорово, я даже не ожидала, что вы отнесетесь к домашнему заданию так серьезно.
По крайней мере, у нее в школе эстетику, предмет почти факультативный, баллы которого идут в зачет только для тех, кто поступает в художественные учебные заведения, рассматривали проще. Как некое необязательное баловство…
— Я специально раздала вам материал заранее, чтобы начинать урок не с чистого листа. На прошлом уроке я говорила вам о кризисе романтического и реалистического искусства. О том, что реалистическое изображение действительности достигло предельного совершенства. Вернее, предельного совершенства, доступного на том техническом уровне. Как вы думаете, что должно было за этим последовать? Тут есть несколько вариантов.
— Ну, вы же в прошлый раз сами рассказывали — импрессионизм… — сказал Митя
Вагин.
— Угу, — кивнела Оксана. — А еще?
— Погодите-погодите, — прищурился похожий на Енота Макаров, — а тот рассказ Бальзака, про художника…
— «Неведомый шедевр», — подсказала Оксана.
— Да! Вы его не случайно уронили в рассылку, я правильно понял?
— Совершенно не случайно, — улыбнулась Оксана. — Кто прочел рассказ?
Поднялось три руки. Макаров, Инна Данилина и… Тимур.
— Тимур, я мечтаю услышать твой голос, — сказала она. — Я его слышу так редко…
— Ну… — мальчик опустил глаза, словно стесняясь всех. — Я его не понял, на самом деле. Почему художник картину испортил? Он сошел с ума?
— А как ты думаешь, он испортил ее?
— Но… там было только это… много мазков…
— Скажи, а если бы ты сейчас увидел картину, где из нагромождения мазков и цветовых пятен выступал кончик ноги, который произвел бы на тебя такое же впечатление «как торс какой-нибудь Венеры из паросского мрамора среди руин сожженного города» — так там кажется? — ты сказал бы, что художник все испортил?
— Я не знаю, — огорченно сказал Тимур. — Я же в этом не понимаю. Если бы я понимал, то я, наверное, был бы учителем эстетики.
И улыбнулся.
— А давай подумаем… что нужно, помимо мастерства, чтобы зритель отозвался на картину? Я хочу сказать, что новаторство… раздвигает рамки мира. Это задача, на самом деле, очень нужная и хорошая — и — помимо того, что она творит новую красоту — страшно социально полезная: мы видим то, что умеем видеть. То, чему нас научили. Истории стихосложения 6000 лет и в нем за это время ничего не изменилось. Приемы, методы, стилистика — да. А существо дела все то же. Так что же нужно для того, чтобы получить отклик?
— Ну, чтобы как-то… сочувствие было, — донеслось из средних рядов. — Чтобы задевало. Как вы про импрессионистов рассказывали — впечатление чтобы возникло.
— Правильно. А как это делается — как можно такого добиться?
И тут же вспомнила, что не проходила с этими ребятами программу 5-го класса.
— Вам рассказывали о воздействии цвета на сознание и подсознание?
Нестройные знаки согласия побудили ее продолжать:
— Так вот, импрессионисты сделали в этом направлении первый шаг, который Бальзак, так сказать, предсказал — они начали рисовать цветовыми пятнами, придавая первоочередное значение не линии рисунка, а форме и цвету. Постимпрессионисты пошли еще дальше. Им было мало создать у зрителя впечатление — как Дега своими зелеными и синими цветами создавал впечатление нереальности, воздушности танцовщиц. Постимпрессионисты хотели большего: вложить в зрителя свое переживание реальности. Посмотрим на «Едоков картофеля», — Оксана ткнула пультом в сторону проектора. — Об этой картине ван Гог говорил: «Нужно писать крестьян так, словно ты один из них, чувствуя и мысля, как они». И пытался научить зрителя видеть так, как он увидел этих людей и как видели сами эти люди — воспроизвести весь их мир на одной картине через угол зрения, цвет и движение.
— Чё-то он их какими-то уродливыми видел, — фыркнул Макаров.
— Я сейчас покажу еще одну картину — это старший современник ван Гога, Милле, — Оксана включила на проекторе «Вечернюю молитву». — Попробуйте их сравнить.
— Эта мне больше нравится, — честно сказала Инна.
— А что скажут другие? — Оксана сделала приглашающий жест в сторону проекции.
Да, это определенно понравилось больше.
— А теперь посмотрите на лица, внимательно… и попытайтесь представить, как эти, вот эти люди — едят.
Непонимание. Оксана попыталась растолковать:
— Милле очень любил крестьян. Он сам был крестьянином по рождению, и на всю жизнь сохранил эту крестьянскую черту — стремление, так сказать, приодеться, выходя на люди. Он, рисуя, помнил, что выводит свой класс на широкую публику — и поэтому крестьяне у него чинны, благообразны, подтянуты. Он рисует их, не приукрашивая, но немножко лукавит — изображая их в лучшие минуты жизни. Вот молодые крестьяне копали картошку, услышали звон колокола, оставили работу и читают молитву «Ангел Господень». Они смиренны, одухотворены, а главное — они помнят, что находятся в присутствии высочайшего Бога. Такими их очень легко любить. Понимаете? Ван Гог хотел, чтобы зритель полюбил крестьян не только такими. И увидел — не только такими. Чтобы зритель понял, что они — люди, вообще люди, всегда люди — даже когда они не стараются показать товар лицом.
— Разве это плохо — нравиться? — спросила Регина Семина.
— Нет, Рина, это не плохо. Но это не всегда получается, во-первых. А во-вторых, никто не обязан ни хотеть нравиться, ни нравиться. Ван Гог любил людей, даже когда они ему не нравились, и очень сильно. До того, как нарисовать «Едоков картофеля», он был пастором в шахтерском городке. Священником. Жизнь шахтеров тогда была ужасна, им платили ничтожно мало, а болели они почти все и постоянно. Многие калечились на шахтах. Чтобы как-то скрасить свою жизнь, люди пили. Пьяными — дрались друг с другом, били жен и детей. Ван Гог приходил к ним, когда они болели, и ухаживал за ними. Приходил к их женам и помогал по хозяйству. Учил их детей грамоте. Он считал, что таким и должно быть служение священника. Понимаете, он любил их даже когда ненавидел.
— Это что же… красиво получается не только то, что красиво, но и то, что точно?
— Да где там точно — они все… корявые какие-то!
Оксана улыбнулась.
— Ну а это… — она высветила на проекторе «Красные виноградники», — красиво или точно? Или и то, и другое?
В классе слегка загудели.
— Или вот это? — перед классом загорелись «Оливы, синее небо и белое облако».
— Это красиво, — сказал Тимур. — Только очень странно. Он это написал когда уже совсем сошел с ума?
Оксана сжала губы, формулируя ответ.
— Я думаю, он не сошел с ума. Он надорвался, — сказала oна, меняя картину на «Портрет с забинтованным ухом» — Самопожертвование бывает разрушительным. И не только для тех, кто жертвует собой — но и для тех, ради кого жертвуют. Не нужно идеализировать ван Гога — он изводил брата мелочными придирками, ссорился с друзьями и единомышленниками. Он полагал, что искренность и решимость дают ему право… почти на все.