"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

— Когда его остановили силой, — перебил Король. — Правильно. Сходится. А ты воспринимал эту волю как чужую сразу. С самого начала. Ты бы мог стать старшим, если бы уступил. Но, скорее всего, ты бы просто сошел с ума или умер. Так что эта женщина тебя действительно спасла.
— Нет, — Суслик в раздражении отодвинул чашку с блюдцем. — Нет, ребята. Я совершенно точно уверен, что эта штука не могла войти без приглашения. Даже в открытую дверь. И Рут ее из меня буквально выкорчевала — она уже успела прорасти. Не сходятся у вас концы с концами.
Олег со стуком опустил заварочный чайник на подставку.
— Ура, — счастливо выдохнул он. — Заработало.
Габриэлян откинулся в кресле — вид у него был самый невинный.
Так вот оно что. Эти негодяи просто несли слаженную чушь, чтобы он рассердился и начал возражать. Чтобы он — что?..
— Ты не видел, какой ты пришел, — улыбнулся Миша. — Тут только слепой бы не понял. Ты просто забыл, как это бывает. Десять лет все-таки.
— У нас впереди веселенькие времена. Множество открытий чудных, — сказал Габриэлян. — Давайте-ка теперь всерьез по свежему, пока впечатления не притупились.
Суслик переводил взгляд с одной сволочи на другую и думал, что это, конечно, только начало, и что сломать себе шею он еще может успеть вполне, но… Но все-таки.
— Ладно, — кивнул он. — Поехали.
После третьего круга — «Эрл Грей» в доме кончился, а омлет Суслик есть не стал — он вышел покурить на балкон. То, что Габриэлян поднялся за ним, было вообще-то дурным знаком — Вадим почему-то сильно не любил запах табака — почти как старшие. Но пришел, пристроился рядом… На балконе можно было разговаривать спокойно — перекрестная система глушилок работала так, что в радиусе метра сбивались с курса комары — дополнительный положительный эффект летом, хоть патентуй изобретение.
Габриэлян молчал.
— А что ты думаешь об их трактовке? — спросил Суслик. Все равно он не заговорит о деле сразу.
— Да пока не знаю. Понимаешь, меня в этой версии всегда смущала мелочность происходящего. Ну что такого делают с собой и другими старшие, чего не делали люди? Да что там — и тебе, и мне прекрасно известно, что очень многих людей только власть старших и страх перед ними удерживают от вещей, от которых не то что нашего патрона, а его омского коллегу свернуло бы по трем переменным. И это нельзя объяснить их «растлевающим влиянием» — до поворота дела шли не лучше. Зачем врагу рода человеческого, если он есть, тратить столько сил с таким малым выходом? Вариант Иоанна Богослова, например, вполне логичен и грамотен — зачем притворяться меньшим злом, когда можно притвориться добром? А нынешняя картина сюда никак не лезет.
Суслик пожевал губами.
— Я помню его в себе. Это было что-то совершенно нечеловеческое, враждебное. Но, по-моему, еще и… глупое что ли. Во всяком случае, истеричное.
— Вот я и думаю, что это что-то не совсем то. И потом, зачем Люциферу материальный носитель? Ведь сколько согласие ни давай, а пока крови не выпьешь, не будет никакой инициации. И на себя посмотри — визитера из тебя вышибли, а изменения им внесенные остались. Физические вполне. Так что до единой картины нам еще копать и копать, как мне кажется.
Суслик посмотрел на Габриэляна, улыбнулся:
— Ты забыл еще одно свое сомнение озвучить. У тебя идея благого Бога не стыкуется с твоим собственным существованием.
— Конечно, — кивнул Габриэлян, — А у тебя стыкуется?
— Не очень. И со своим собственным — не очень. Если бы я остался там с ней — тогда еще как-нибудь… но я есть, я был продан Волкову и, до последнего времени, был предан ему. Ни в какие ворота. Но у Рут это как-то получалось. У этого мальчика — тоже. И, кажется, у их dux bellorum. Я вот пытаюсь понять — как?
— Если бы это был плохой роман, я бы сказал, что они продали душу другой стороне. Она ведь их тоже берет. Не знаю. Данных недостаточно категорически. Но именно поэтому, очень не нравится мне эта ягуариха. Пришел мальчик, сыграл на дудочке, и к тебе вернулась память. Не бывает таких совпадений.
 
— Мальчик, — Суслик мысленно пожалел Игоря, его сейчас должны были потрошить всерьез, — был совершенно искренен. И потом, такое невозможно подстроить.
Габриэлян повернулся и посмотрел на коллегу в упор.
— Невозможно для кого именно, позволю себе спросить? Действующих эмпатов вокруг — хоть улицы мости, включая твоего визитера, действующее «зеркало» — на кухне омлет подъедает и пытается представить, о чем мы сейчас разговариваем, влезая поочередно в наши шкуры. Мы только что установили с высокой вероятностью, что имеем дело с как минимум двумя видами существ не вполне материальной природы. Кому невозможно?
Жалко, что я не старший, подумал Суслик. Красивое, наверное зрелище, он же сейчас горит на полнеба. Интересно, каким цветом? И интересно — почему. То, что в игре — участники много сильнее нас, он всегда знал. Что же его так задело?
Габриэлян выдохнул, дернул щекой и совершенно спокойно сказал
— Тебе нужно уходить. В ближайшие несколько дней. На дно. И так основательно, чтобы не только этот из Кириафа, но и я сам тебя не нашел.
— Я не сорвусь, — Суслик выпустил колечко дыма.
— Это ты сейчас так думаешь. — Габриэлян оперся локтями на перила балкона. На Суслика он больше не смотрел. — Дело даже не в этом. Если вернулась память — вернется все; уже возвращается. Рано или поздно сдвиг станет качественным — и его заметят. И тут к нам придут даже не из СБ, а из, как ты выражаешься, «отряда 731». И мы сгорим уже вчетвером. Может быть все-таки к ним… Они могут решить, что ты — втычка, что это мы развиваем ситуацию — и просто пристрелить тебя с перепугу, но с другой стороны, кто-то у них явно знает, как это лечить — помогли же они Искренникову…
— Пошел ты к ёбаной матери, логик хренов, — нежно сказал Суслик. Габриэлян чуть не подавился воздухом. Неужели оно идет так быстро… — Ты хоть понимаешь, что именно ты сейчас сказал? — Суслик щелчком отправил сигарету с балкона, сопроводив этот асоциальный акт легким подобием свиста. — Ты сказал, что если за мной явятся из лаборатории, ты выбросишь свои распродрагоценные планы в форточку и пойдешь вытаскивать меня. И предложил мне уйти. В конечном счете — потому что мне там могут помочь. Вернее, потому что ты, творение Бэббеджа, думаешь, что у меня на уме именно это, только я не решаюсь сказать это вслух. Послушай меня. Если что-то сдвинется, я поговорю с Волковым. Не ты поговоришь, а я поговорю. Господин советник любит курьезы. И любит, когда у его людей есть причины быть ему верными.
— Извини, — сказал Габриэлян. — Но я все-таки думаю, что мы рискуем. Если тебя разберут на запчасти, мои распродрагоценные планы все равно придется менять на корню. Мы рискуем. И ты поступаешься слишком многим.
Суслик вытащил новую сигарету, погонял между пальцами. Он их так мог по четверть часа крутить, прежде чем прикурить — не то забывал о них, не то себя дразнил, не то еще что-то.
— Два года назад я бы к ним побежал. Несмотря на риск. А сейчас… А сейчас я думаю, что я-прежний завалил операцию. И под конец все-таки уступил.
— Тоже мне упрек. — Габриэлян откровенно не понимал. — Шансов у вас было, как у нас сейчас, меньше даже. А ключ можно подобрать ко всякому, было бы время и умение.
— Ко мне — нет, — щелкая зажигалкой, сказал теперь уже окончательно и навсегда майор Андрей Кессель, псевдо Суслик. — До вчерашнего дня можно было, а сегодня — уже нет. И я думаю, что ты прав. Это не совпадение.
Он затянулся, положил руку на перила. Человек рядом с ним стоял неподвижно, но Кесселю, как всегда, казалось, что от Габриэляна идет какой-то едва уловимый гул — как от линии высокого напряжения под током. Суслика всегда удивляло — как это старшие его не слышат? Чужое спокойное бешенство шло через него. Только теперь оно было не совсем чужое. Этот мир непригоден для жизни. Что ж — ему придется измениться.
Дыру затянуло пленкой. Очень тонкой — двинься, порвется. Обязательно порвется. Наверняка. Но там, где взяли эту, есть еще. Вмешательством свыше это было ровно в том смысле, в каком все на земле было вмешательством свыше. Я сам, — подумал Кессель, — мне нет смысла иначе. Но в любом случае, спасибо.