"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Шорох ткани. Чей-то тихий стон… Кого-то вносят, ввозят на почти бесшумной тележке…
Звук тяжелой жидкости, капающей в гулкую, как колокол, чашу. Звук тяжелой жидкости, льющейся в жидкость. Чье-то прерывистое дыхание… Мое? Жертвы? Кто жертва?
Церемонию по праву старшинства ведет господин…
Голова Синтаро отяжелела; как можно тише он опустил ее на пол, на сложенные впереди руки. Да, так хорошо. Последний знак почтения к господину.
В зале зажгли свет, но Синтаро этого уже не увидел.
* * *
Когда свет вновь загорелся, в зале было два трупа: на каталке лежала Дана ван Лемм, актриса, добровольная жертва, избранная британской королевой, а на полу — и человек не сразу бы понял, что мальчик мертв — телохранитель Уэмуры.
Габриэлян механически держал зал — не было здесь опасности, но он обязан исходить из того, что она есть… и думал, что оба варианта ему не нравятся одинаково. К пареньку не подходил никто. И волной его не бил никто. Во всяком случае, из зала. А вот с помоста могли — и Габриэлян бы не почувствовал. То есть, либо Уэмура выпил пажа на расстоянии, и это беда, потому что это резко ограничивает набор средств, который можно с успехом применить против левого министра… Либо на помосте происходило что-то такое, чего сильный принимающий эмпат не перенес. Умер.
Либо… Либо волна, которой его угостил Уэмура — замедленного действия. Мальчик явно не умел защищаться, концентрируясь. Или не стал — от господина.
Сердчишко зачастило — ипохондрия, вызванная паранойей, или…?
Волков и Уэмура спустились с возвышения одновременно. Друг на друга не смотрели — но даже людям было ясно, что тем, вторым зрением они сосредоточены каждый на другом. Уэмура вызвал охрану секции и показал на тело юноши — комок палевого и песочного шелка. Волков, проходя мимо референта, бросил:
— Идемте. Здесь больше делать нечего.
Своего отношения к ритуалу он даже не пытался скрывать. Это тоже работало на него, а не против него. Старый аристократ, военная косточка, прямолинеен как его шпага, что на уме, то и на физиономии. Может, при случае, действовать быстро, решительно и с блеском, но подковерных интриг от него ждать не приходится. Да. Ждать — не приходится, это правда.
Когда двери русской секции сомкнулись за ними, Волков поинтересовался:
— Как себя чувствуете, Вадим Арович?
— Пока — в пределах нормы, спасибо.
— Советую сразу же пойти в медотсек. Вы покрепче этого мальчика, но какой силы волну способен выдать Фудзивара-доно — не знает никто.
— Спасибо, — еще раз сказал Габриэлян. — Я пойду в медотсек, если почувствую себя хуже.
— Ну, если вы уверены — то можете и поработать.
Габриэлян не был уверен, он просто хотел посмотреть, сколько продержится. Заглянув в свою комнату, он надел медицинский браслет-монитор. Холод в руках и ногах уже чувствовался. Давление падало как на барометре в плохую погоду. Подумав немного, Габриэлян связался со столовой и заказал шоколад. Черный, немецкий или бельгийский, 80-процентный. Сказка ложь, да в ней намек, и будет очень забавно, если он сработает. Тем более что шоколад — отличный тоник, а биостимуляторы, увы и ах, больше не входят в меню.
Расписание на завтра было плотным. На послезавтра, впрочем, тоже. Аркадий Петрович не любил задерживаться в Аахене. Никто из советников не любил.
Когда со списком дел было покончено, Габриэлян сказал:
— Аркадий Петрович, возможно, это неуместное замечание с моей стороны, но мне кажется, что…
— Что ваше сегодняшнее поведение не соответствовало занимаемой вами должности.
— Да.
— Потому что вы хотели выстрелить или потому что не выстрелили?
— Потому что не выстрелил. Тогда, на месте, я решил, что слишком… вовлечен в происходящее, чтобы действовать адекватно. И упустил шанс.
Волков покачал головой.
— Вы ошибаетесь сейчас. Тогда вы поступили правильно. Фудзивара-доно хотел, чтобы вы выстрелили. Он хотел боя там, на месте. Он был готов. Я, — вздохнул Волков, — тоже могу ошибаться, его светлость вдвое старше меня, но у меня сложилось впечатление, что он был не просто зол. Он нас очень испугался. Причем, вас — больше чем меня.
 
В устах другого старшего, последняя фраза была бы сигналом об опасности. Волков же просто констатировал факт. Боятся же вполне смелые люди, например, мышей. Так отчего Ямато-но-они не испугаться ручной ласки?
— Что у вас вышло с господином Левым министром?
Габриэлян поднял брови.
— После Екатеринбурга я получил в подарок от неизвестных лиц очень красивый свиток. Он теперь висит у меня дома, в кабинете. С уткой на замерзшем озере. Не знаю, кто у них любит русскую классику, не удалось выяснить. Ну и подобающее письмо.
Об этом Волков знал. Узнал, впрочем, не сразу.
— И вы оставили подарок без ответа?
— Это было бы крайне невежливо с моей стороны. Я послал ответное письмо… в лучших дипломатических традициях кошевого атамана Сирка. Аркадий Петрович, вы хотите сказать, что служба наблюдения не проверяет мою авиапочту?
— Вы его послали почтой?
— Да. «Япония, императорский дворец, крыло такое-то, господину…»
Волков прикрыл глаза. Перлюстраторов можно было понять. Фудзивару-доно тоже можно было понять. Довольно неудобно оказаться одновременно в роли турецкого султана и дедушки Ваньки Жукова.
Нравы российского двора во времена молодости Аркадия Петровича были довольно неформальными. Да и долгое время после — а если что-то выходило особенно из ряда вон, то императрица притворялась, что не понимает морских терминов.
Но в Аахене нравы были другие, совсем другие. Атаковать чужого телохранителя при всех, волной такой силы… Не важно, произошло ли это спонтанно, или нет. Не важно, умер ли мальчишка-паж сам — или был принесен в жертву. Важно, что первый выстрел сделан. Фудзивара-доно начал войну — закончит он ее либо вождем победивших «молодых», либо трупом. Уже без шансов на воскрешение — разве что в последний день. Он начал войну, которую Волкову нельзя выигрывать, потому что по доброй европейской традиции убийцы драконов не заживаются на свете. Если только в округе не заведется новое чудовище.
— Кстати, Вадим Арович, как вам «полномерная волна в полевых условиях»?
— Благодарю, не так уж плохо. Что забавно, шоколад действительно помогает.
— ??? — вопрос был обозначен отчетливо, но не выражением лица.
— Классика детской литературы, — развел руками Габриэлян. — Вы знаете, откуда есть пошло слово «снитч»?
— Ах да, в свое время, от рекламы некуда было деваться. Странно, что книжка не попала в список не рекомендованного к переизданию. Или попала?
— Представьте, нет. Видимо кто-то в цензурном отделе решил, что идея существования двух подвидов человечества, взятая со знаком плюс, вполне пригодна для нынешней ситуации. И потом, для Аахена было бы крайне неловко опознать себя в полуразложившемся мелочном неудачнике.
— А скорее всего просто руки не дошли, — проворчал Волков. — Так у вас нет соображений по поводу того, чем вы так напугали Уэмуру?
— Он наверняка видел записи. И мы пересекались четыре с половиной года назад, но он вряд ли тогда обратил на меня внимание. Таким образом, он знает, как я выгляжу, но можно считать, что это — первый случай, когда он видел меня живьем. А единственное, чего не передают записи — это аура. И еще — игра света. Ведь в начале приема горели восковые свечи.
Волков вопросительно поднял бровь.
— Я думаю, что я на кого-то похож. На кого-то из его прошлого. Внешнее сходство небольшое, и он его пропустил. А вот внутреннее, вероятно, почти полное. И он увидел меня при примерно том же освещении, при котором видел того, другого.
— Вот узнать бы на кого, — почти мечтательно проговорил Волков. — Кем был человечище, чтобы нагнать на нашего узкопленочного соседа этакого страху.
— Я постараюсь выяснить. Доложить, или я могу поступить по своему усмотрению?
— Поступайте по своему усмотрению, Вадим Арович. Доложите потом.