"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
Это звучало бы куда убедительнее, если бы Чумак несколькими годами раньше не написала фундаментальную работу, в которой опровергала и непорочное зачатие Христа, но об этом все — в том числе и владыка Иннокентий — словно забыли. Да и Костя забыл — некогда ему было отслеживать воскрешенческие бредни — один Роман Викторович помнил.
И процитировал. О чем сейчас едва ли не жалел. Потому что на этой стадии теологический спор, который можно было еще спустить на тормозах или, наоборот, уволочь в дебри частностей и прецедентов — приобрел характер скандала, в котором уже свободно летала Иштар в обнимку с Кибелой и Белой Богиней.
А поскольку Роман Викторович и сам слышать не мог, как Пречистую подверстывают к «Кибеле-матери» (именно так Филин величал воскрешенческий жупел), он тоже в конце концов завелся.
— Вот в этих самых стенах! — кричал он с трибуны, получив слово. — Вот в этих стенах Лазарь Баранович, Иоанникий Галятовский и Антоний Радивиловский утверждали учение о Непорочном Зачатии Приснодевы!
Жест был очень красивым, но не совсем корректным — хотя Собор и проходил в стенах Киево-Могилянской Академии, со времен Лазаря Барановича они как минимум дважды рушились и восстанавливаись.
— Профессора Киевской православной академии давали клятву защищать это учение, а слушатели академии основали общество «Sodalitas Mariana». Лазарь Баранович, названный св. Дмитрием Ростовским «столпом православия», писал: «Ангели дивятся зачатию Твоему, Чистая, како Ты, от семени зачатая, греху бысть непричастна». Иоанникий Галятовский утверждал, что «Пречистая Дева без греха первородного зачалася». Тех же взглядов придерживались Стефан Яворский, Феодосий Черниговский, архимандрит Печерский Стефан Гизель, митрополит Киевский Иоасаф Кроковский. Учение о Непорочном Зачатии содержится в первом издании «Четьих Миней», составленных одним из самых почитаемых русских святых — Димитрием Ростовским!
— Однако по настоянию Патриарха было оттуда удалено! — возразили из зала. И снова понеслись под сводами «Могилы» доводы и контрдоводы.
— Прежде зачатия чистая освятилася Богови!
— Это о будущем рождении Иисуса!
— Да нет, о ритуальной чистоте!
— Да…
Видел бы это Антошка… — думал Костя. — Никейский собор ему не нравился. Впрочем, по ушам никого не били. И то хлеб.
И вот на седьмой день на торжественной литургии в стенах Софии Киевской была провозглашена анафема всем еретическим и богомерзким учениям Римской Церкви, а именно:
— о Чистилище;
— о первенстве и непогрешимости Римского епископа;
— о непорочном зачатии Девы Марии;
— о взятии Девы Марии на небо с телом и душой.
После этого владыке Роману осталось только молча развернуться и выйти из храма. Поскольку подойти к одной чаше с теми, кто это провозгласил, он уже не мог.
С ним вышли, не считая простых священников, еще пятеро: естественно, Иннокентий, за ним — Всеволод Антипенко, владыка Запорожский, Николай Карый, епископ Ровненский, Дмитрий Сафонов, епископ Муромский, и двое епископов на покое: владыка Антоний и владыка Моисей, оба иеромонахи.
— Скажи мне, кудесник, любимец богов, — владыка Антоний положил руку на плечо Романа Викторовича. — Что дальше рабчики Божии делать будут?
Вот откуда, отстраненно подумал Костя, у Романа Викторовича это выражение — «рабчик Божий»…
— Надо бы где-то спокойно посидеть и это все обдумать, — сказал Роман Викторович. — Только где?
Тут-то Костя и вспомнил об экскурсионных катерах на причале, мимо которого он проходил утром, идя из «могильной» общаги на Собор.
…Сам же Костя мог сейчас думать только о вещах мелких и практических. Потому что о немелких и не практических думать никак не получалось. Главное — он никак не был уверен, что хоть что-нибудь из проклятого по существу правильно. Но вот что проклинать было нельзя — это точно, тут никаких сомнений нет.
Он не лез в салон, где судили и рядили между собой епископы. Команда из двух человек, наверное, удивлялась странной компании, заказавшей прогулку по реке и не вылезающей из стеклянной коробки. В программу экскурсии входил пикник, на катере имелось все необходимое — но капитан не решился сунуться вниз и обратился для начала к Косте, сидевшему в шезлонге с планшеткой.
— А шо там?
— Совет директоров одной фирмы, — сказал Костя. — Деловой вопрос. Решили в такой день в офисе не париться.
— Тут… по плану к острову причаливаем. Часовой перерыв… Напитки, мангальчик, сосиски…
Костя не знал, как владыкам — а ему уже хотелось подкрепиться — тем более, перед Литургией он постился, как порядочный.
— А просто микроволновка есть? Потому что они вряд ли наружу выйти захотят.
— Да на реку зачем, если не дышать? В стекле можно было и в офисе.
— Им объясни. Они о работе говорят — их сейчас вытаскивать, что кошек в марте разнимать…
Речник посмотрел сквозь стекло на разгоряченных, оживленно жестикулирующих дядек — и согласился с Костиными доводами. Сосиски, жаренные в микроволновке, лаваш и резаные овощи без заправки — она прилагалась отдельно — им подали прямо в салон. Костя устроился со своей порцией на палубе.
Новости Собора обновлялись, по мере обновления Костя сбрасывал их Антону в Питер. На вечерней сессии проект социальной концепции мирно закопали — теперь от священников никто не требовал присяги на верность, но что толку… Этот доктринарный раскол оказался куда более сильным ударом. Костя был почти уверен, что в ближайшее время всем четверым действующим епископам придет вказивка на временное — до выяснения — отстранение от службы. И будет обязательно поднят вопрос — а почему это епископ Тернопольский не живет в Тернополе?
А с другой стороны — теперь может обойтись и без репрессий. Верность Богоматери не пришивается в два стежка к измене государству…
А доктринальную эту пошесть Церковь, может, и переживет. Это если б на Вселенском соборе… то и вправду беда. А так, тоже беда, но поменьше.
Хотя с другой стороны — раньше был ресурс. Отпадение одной кафедры — даже такой, как Константинополь — компенсировалось устойчивостью других… А сейчас — Сибирь? Но с сибирской церковью Москва не в общении, сибиряки считаются раскольниками. Болгары? Их, как и греков, после восстания Аахен загнал в подполье вместе с католиками. И ведь надувались по этому поводу, идиоты — смотрите, мол, стоит Третий Рим…
Костя захлопнул планшетку и закурил.
Так, что Четвертому точно не бысть…
В его мечтах, на катер спускалась Алекто на парашюте… А еще лучше на собор… На весь. Сверху. Беда в том, что решение должны были найти именно эти люди. И сами. А ты сидишь, хуже ослицы валаамовой — она-то хоть знала, что говорить.
Катер спустился по течению до Великого Острова, обогнул его, пройдя под Южным Мостом и вновь повернул на север, против течения. Пройдя под мостом Патона, вошли в Русановский канал, а из него — в Русановскую протоку. Через Венецианскую протоку вошли в Чорторый, пикник предполагалось устроить на северной оконечности Долобецкого, откуда открывался чудный вид на Труханов — но пикника не вышло, была просто часовая стоянка. А дальше — по всем этим бесконечным, чудным извилистым затокам — вверх, аж до канала, отсекающего остров от берега — и снова в главное русло Днепра… И по течению вниз — навстречу сумеркам, городским огням и проблемам.
…Войдя в общежитие студентов «Могилы», где расселили рядовых участников Собора, Костя столкнулся с еще одним сюрпризом: всех епископов-«диссидентов», ушедших из храма во время анафематствования, сочли покинувшими собор и попросили вынести вещи. Предстояло на ночь глядя искать гостиницу в малознакомом городе.
Костя пожал плечами, достал планшетку, нашел гостиницу поближе и вызвал такси. Больше всего он опасался того, что старшие по званию вступят в препирательства с обслугой — и спровоцируют скандал. На что шустрые склочники из администрации, наверное, и рассчитывали. Но епископы от сегодняшних дебатов и общего потрясения, как видно, слишком устали, и хотели двух вещей — есть и спать. Конечно, эмоции выплеснулись — ворчанием Романа Викторовича, молчанием «запорожца», пустым взглядом Колдаева… Но скандала не вышло. У Кости сложилось впечатление, что его… начальники? подопечные? — где-то в глубине души довольны таким поворотом событий. Противник явил мелочное паскудство, подтвердил тем самым собственную несостоятельность если не в вопросах веры, то по крайней мере в вопросах морали.