"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
— Ну и что? — холодно сказал Олег. — Я это знаю. Он мне сам все это рассказал. Но вы же допускаете, чтобы все это происходило. Чтобы таких, как Аля и как та женщина… для проверки… — губы мальчика дрогнули, холод в голосе сменился уже отчетливой сдержанной яростью. — Так что делает вас «не-чудовищами»? Тем, что вас совесть мучает? А мне все равно, мучает она вас или нет. И других. Когда придут меня убивать, — так и сказал, не «если» — «когда», — я что, буду спрашивать, как у них с совестью? Я стрелять буду. Да, правила в этой игре — хуже не бывает, но Вадим Арович их нарушает, когда может. А вы — нет. Вы со всем уже смирились. Вы — даже не первый ученик, вы учитель.
— Мальчишка, — беспомощно сказал Васильев, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку, на которую опирался его рушащийся на глазах авторитет. — как ты смеешь…
— Смею, дядя Миша. Я теперь все смею. И ни о чем не жалею. Мне вас жалко немного, и таких, как вы, а себя — нет, — он встал из-за стола. — Пойду вещи соберу.
— Иди, — кивнул Васильев.
Он уже представлял себе все вранье, которое скажет его матери, позвонив сегодня вечером в Саратов. Да, здоров. Весел. Школу пришлось бросить — но образование завершит в… престижном колледже. Экзамены сдаст экстерном, я прослежу. У него… очень… хорошие… друзья… Словом, у мальчика Олега все замечательно — если не считать того, что мальчик Олег мертв, и виноват в этом я, старый дурак, всю жизнь игравший по правилам… Вы мне прислали его, чтобы уберечь от улицы — а я позволил ему стать оборотнем. И у меня даже не хватит духу признаться в своей вине — потому что я всегда… играл… по правилам…
Когда в дверь позвонили и Васильев увидел на пороге Габриэляна, только благодарность помешала ему ударом сбить с невозмутимой физиономии очки. Благодарность — и полное осознание того, что Габриэлян не парирует удар, не уклонится от него и не ответит. Он все уже понял. Он увидел лицо своего наставника — и все понял.
— Заходи, — Васильев отступил в сторону. — Он сейчас спустится. Собирает вещи.
Габриэлян зашел. Присел на пуфик — колени торчали кверху.
— Я хотел переправить его в подполье, — сказал он с той интонацией, которая заменяла ему печаль. — Но Аркадий Петрович приказал взять его к нам. Иногда даже я играю по правилам. Я постараюсь беречь его, Михаил Петрович…
— От чего? — Васильев махнул рукой. Габриэлян кивнул.
Олег спустился сверху, задев за перила набитым рюкзаком.
— Извинись перед дядей, — сказал ему Габриэлян. — Он прав. Ты — нет.
Человек с ракушкой в ухе никогда не бывает один…
Уже в машине Олег повернулся к Габриэляну.
— Вадим Арович, почему я неправ, я понимаю. А почему прав он?
Габриэлян покачал головой.
— Я тебе эту книжку потом дам, а сейчас процитирую только. Один из любимых моих пассажей. — Габриэлян прикрыл глаза. Как он при этом мог вести машину, было совершенно непонятно, но Олег уже привык, — «Но бывает и худшее горе. Оно бывает тогда, когда человека мучают долго, так что он уже „изумлен“, то есть уже „ушел из ума“ — так об изумлении говорили при пытке дыбой, — и вот мучается человек, и кругом холодное и жесткое дерево, а руки палача или его помощника хотя и жесткие, но теплые и человеческие. И щекой ласкается человек к теплым рукам, которые его держат, чтобы мучить». Так вот, Бегемот, — это реакция девяноста пяти людей из ста. И удобнее, и выживать проще. А с твоим дядей эту операцию произвести невозможно. Ни под каким давлением он способность различать не потеряет. И, что еще важнее, он умеет ее передавать. Способность различать добро и зло, способность понимать, что делаешь ты, и что делают с тобой. Это много. Собственно, это то, что дает хоть какой-то шанс.
Олег помолчал, потом спросил:
— Он считает, что у вас этой способности нет?
— Он очень долго со мной возился. Объяснял, показывал… Потом просто пытался достучаться, продемонстрировать мне, что другие люди тоже живые, что им тоже больно. Потом — видимо, в припадке отчаяния — подкинул мне курсанта Винницкого, чтобы я посмотрел на себя со стороны, — Габриэлян мечтательно улыбнулся.
Олег, кажется сам того не замечая, повторил улыбку.
— И курсанта Винницкого теперь зовут Королем, — с удовольствием сказал он.
— Да, — из голоса Габриэляна напрочь улетучилось тепло. — Так что у твоего дяди ко мне давний, большой и нельзя сказать, чтобы так уж несправедливый счет. Который сегодня очень возрос.
Олег перемены интонации как бы и не заметил — смотрел в окно, на шуршащие мимо высотки второго Кольца. Казалось, что машина намертво вросла в дорогу, а город несется куда-то, слегка накреняясь от собственной скорости.
— Вадим Арович, а вам так нужно было на оперативную работу?
— Да. Аналитики растут медленно. Охрана — вообще только по административной линии. И у них практически нет свободы действий. Мне очень повезло с первым назначением, но на оперативной работе к 35–40 я бы выбился примерно на тот же уровень. Туда, где принимаются решения. Ну, если бы меня не сожрали, конечно.
— Вы не могли ему дать понять, что все понимаете. Вы не могли ему сказать, что они угробят Короля — пришлось бы объяснять слишком много. Но почему вы не сказали ему, что со мной все будет в порядке?
— А почему ты решил, что с тобой все будет в порядке?
— Ох… — фыркнул Олег, — да, это я ляпнул… А что за книжка?
— «Сентиментальное путешествие». Приедем, выдам. Отменно написана. И тебе будет полезно знать, что бывают на свете ситуации много безнадежней нашей.
Глава 4. Услышать Глухого
На нашем пути ни слёз, ни наград, ни парадов,
Но тот, кто дошёл — видит мир изнутри.
Есть мины, которые рвутся от нашего взгляда.
Хочешь идти? Иди. Ни на что не смотри.
На сколько люблю — на столько я буду жестоким.
На сколько жесток — на столько не бойся беды.
Осколки от мин так похожи на наши строки.
Подумай об этом и не пиши ерунды.
А ещё у нас нет поддержки ни слева, ни справа.
А ещё ты сегодня один, а завтра другой.
И всё это не месть, а награда за право
Спокойно ходить. И там, где никто ни ногой.
Диплом — со всеми положенными голографическими значками и прочими знаками подлинности — был аккуратно упакован в кожаный футляр и лежал на столе перед хозяином. Обладатель диплома — бритый наголо молодой человек с невыразительным лицом — сидел на веранде японского ресторана в Тиволи и пил чай. С жасмином. Уже третий чайник. За несколько часов упражнений и спаррингов из него вышло столько пота, что казалось — он никогда не компенсирует потерю жидкости.
— Ты не слишком рисковал? — спросила его визави, дама весьма внушительных габаритов. В ее голосе проскальзывало неподдельное раздражение, и секундой спустя она объяснила причину. — Не люблю японские рестораны. Заказа приходится столько ждать. И, — подумав, добавила она, — он слишком быстро исчезает.
«Мед если есть, то его сразу нет», — подумал молодой человек. Но вслух сказал совсем другое:
— Что до еды, я принял меры, — он только что минут пятнадцать объяснялся с официантом, описывая последовательность и — судя по всему — был понят. — И потом, до меня благополучно аттестовались четыре человека из школы Каспера. Конечно, за его выпускниками пригляд больший, но если я правильно угадал, до СБ вообще не дошло, что Эней имел к школе какое-то отношение. Эней для СБ — Савин, креатура Ростбифа, стрелок, как и его командир. Билла приписали Малгожате. А Горецкий, бродячий кендока — вообще никто. Нет, мы даже когда агентство открывали, рисковали больше. Да и, — Эней поморщился, — пар нужно было сбросить.
Он помолчал и добавил.
— Я вообще не знаю, насколько это сейчас существенно. После того, как нас три раза макнуло в одну воронку…
Официант подплыл, сдал драгоценный груз и уплыл. Великая вещь — деревянные полы. Даже самый ненавязчивый сервис все-таки слышно.