"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
— Послушайте, — у Верченко запершило в горле от уже застоявшегося в этом месте запаха крови, и он осторожно прокашлялся. — Вы так уверены, что я вот сейчас возьму и выпущу вас. А почему?
— Видите ли, Юрий Петрович, это ваш покойный начальник мог решать, уходить ли ему в отрыв сейчас или все же подождать более удобного случая, — москвич говорил тихо, вежливо, сочувственно. — Вернее, он думал, что может. У вас же пока нет ни того веса, ни той власти. И если вы взглянете вокруг себя, вы обнаружите, что обстановка в области несколько изменилась. Да, — кивнул он, — тяжмаш и горнодобывающая некоторым образом передумали. Я в этом раскладе значу немного. А вот флаг, который я здесь представляю…
— Вы хотите меня убедить в том, что репрессий здесь не будет и проделки Ильинского всем сойдут с рук? — криво усмехнулся Верченко.
Да, сейчас на этом этаже Юрий Петрович мог говорить что угодно. Запись шла только в одну точку. И в этой точке — кабинете покойного шефа — могла с легкостью быть уничтожена «неизвестно кем». В сегодняшней-то суматохе…
— Ильинскому они не сошли бы с рук ни при каких обстоятельствах. — улыбнулся референт, — Ну кроме примерно вот этих. А у всех остальных есть шанс продемонстрировать, что столице — как это часто с ней бывает — померещилось. И что она приняла за нелояльность обычный провинциальный кабак и подковерную возню. Поймите меня правильно, Юрий Петрович, если бы мое начальство собиралось вменить Ильинскому государственную измену — ему бы с головой хватило агентурных данных. И приехали бы не мы, а зондеркоманда. Мы — инструмент для вынимания заноз. Не для ампутации конечностей.
— Мне очень хочется поверить вам, — Верченко хохотнул. — Но что-то мешает. Кажется. вот этот предмет, — он показал на голову Ильинского.
— Кстати, настоящую стоило бы заморозить, — снова блеснул стеклами москвич. — Ее будут рады видеть — а разложение идет довольно быстро.
— Да… — кивнул Верченко. — И все-таки я вам поверю. Хотя бы потому что… — он не нашел слов, только потер горло и раздернул воротник с галстуком.
Если бы слева послышалось облегчение… Или радость, или страх, или злорадство… Он бы ударил, и леший с ней, с Москвой. Но с тех пор, как угас приступ раздражения, референт был никакой. Ну вот стоит рядом живое теплокровное. Даже не собака, а так… Действительно, высокоточный инструмент для вынимания заноз. Который нет смысла убивать. Просто потому, что с ним в городе еще двое таких же, а в Москве, наверное целая линия. И если бы хотели убить — убили бы. Хотели бы снять — сняли бы. Хотели бы оставить на месте управления воронку…
— Ладно, — сказал Верченко, — сколько вам нужно времени?
— Час. — сказал Габриэлян. — Плюс то время, которое потребуется, чтобы найти мою планшетку. Она должна быть в сейфе в тамбуре.
Он помолчал, глядя на голограмму, потом добавил.
— Юрий Петрович, вы ничего не потеряете. Господину советнику безразлично, кто чей птенец. А на Урале в ближайшее время станет очень интересно. Очень.
И то, что это прозвучало только после того, как Верченко принял решение, сказало новому начальнику екатеринбугской СБ практически все, что он сейчас хотел знать об Аркадии Петровиче Волкове.
* * *Аркадий Петрович Волков, советник при президенте Российской Федерации, встал из-за стола и прошелся по кабинету. Спокойно и медленно.
— Вадим Арович, я прочел очень подробный доклад о том, как сотрудники московского аппарата не смогли спасти г-на Ильинского от последствий собственной некомпетентности. Теперь мне хотелось бы выслушать вас.
Референт кивнул. Начальство хочет здесь и на микрофоны — значит, будет здесь и на микрофоны, одной записью больше, в самом деле…
— Это действительно «Тенчу», Аркадий Петрович. Настоящие. Мне всегда казалось странным, что они оперировали из Польши…
— Что у них там?
— База. Давняя и основательная — они штурмовали СБ силами местного МЧС.
Волков закрыл глаза.
— Да. И екатеринбургское СБ обнаружило их «подземку» по чистой случайности. Аркадий Петрович, я полагаю, что действительное положение дел по Приуралью много хуже, чем представляется отсюда. И если говорить об уровне коррупции, и если говорить об уровне некомпетентности. Я не удивлюсь, если у них там еще бродят недобитые отряды Пугачева, а ведь Приуралье — стратегический участок.
И дело не только в Сибири, но и в проекте «Харон». Но вот об этом пока ни вслух, ни даже про себя.
— Они, конечно, эвакуировались, — сказал Волков.
— Боевики. База на месте.
— Кто контактировал с ними?
— Я и Кессель. Вернее, Кессель и я.
Волков удивленно поднял брови.
— Они очень хорошо организованы. И неплохо знают ситуацию в Сибири. Но использовать их на постоянной основе я могу только одним образом — дав им оружие против себя. Сейчас они считают, что держат меня за горло. И будут иметь со мной дело.
Аркадий Петрович смотрел на буквально лучащегося весельем референта и думал, что аахенские его коллеги — дураки, а сибирский — дурак вдвойне. Но к тому времени, когда они узнают, что есть в мире инструменты надежнее кувалды, будет уже немного поздно.
— Кстати, — спросил он, — а почему «искренность»? Я как-то не связывал это понятие с господином Ильинским.
— Я могу только догадываться, — виновато вздохнул референт, — Но полагаю, что это каламбур. «Красная искренность» по-японски — «верность». Внутри у господина Ильинского ее не было. Пришлось добавить снаружи.
— Вадим Арович, — сказал Волков, пытаясь представить себе, как именно отреагирует на такой варварский способ коммуникации его дальне-восточный сосед. Новое слово в области дипломатической переписки, — я не помню, чтобы я давал вам полномочия так радикально изменять конфигурацию начальника екатеринбургского СБ.
Впрочем, сам выбор слов говорил за то, что характер изменения в оной конфигурации господина советника скорее радует. Или даже веселит.
— Аркадий Петрович, даже если бы у меня были такие полномочия, я не смог бы ими воспользоваться. Я фактически сидел под арестом, — улыбнулся референт. — А мне так интересно было бы узнать, кто это сделал.
Интермедия. Повесть о красных чернилах
В бессмертном мире он
Мог жить за веком век,
И вот, по воле сердца своего,
Он сам пошел на лезвие меча.
Как безрассуден этот человек!
Из всех игр господин Уэмура предпочитал го — игру тихую, с виду простую, но требующую терпения и проникновения в замыслы противника. Вот и сейчас он вел такую партию с господином Волковым, хозяином России. Попытка переподчинить уральский округ Сибири не удалась — это он уже знал. Этот тур Волков выиграл.
Господин Уэмура развернул пакет с донесением. На низкий столик выпали фотографии. Отрубленная голова этого тупицы Ильинского — и алый кандзи на лбу. На следующей фотографии этот же знак — крупным планом. «Макото». Искренность. Написанный красным или на красном — обозначает вечную верность, продолжающуюся и за гробом. Если бы господин Левый Министр сохранил способность краснеть и бледнеть, он побледнел бы. Но на его красивом матовом лице ничего не отразилось. Он лишь приподнял брови и с презрением произнес:
— Какой варварский стиль!
Стоявший за его плечом господин Миякава (варварское же слово «секретарь», конечно же, было изгнано из языка, а вот должность осталась, и записывалась тем же сочетанием кандзи — «тайный» и «документ») поспешил согласиться.
— Деревенская школа, садайдзин-сама, вероятно, провинция Тама.
Господин Левый Министр не держал в своем окружении трусов. Но в этот раз Миякава испугался — по настоящему, как мог бы испугаться человек. Не столько всплеска черной ярости от господина (хотя и это было редкостью), сколько тому, что вызвало этот всплеск одно простое слово.