"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

В тамбуре его довольно грамотно обыскали, но отобрали только пистолет, планшетку и нож с левой. То ли господин Ильинский вежлив, то ли он считает, что оставлять вербуемому тот самый выход, который открыт для всех — значит почти гарантировать, что объект им не воспользуется. В принципе, правильно. В данном конкретном случае… сейчас посмотрим. Охрана осталась у дверей камеры. Габриэлян шагнул внутрь. Да, в данном случае — это ошибка.
— Вадим Арович, — Ильинский прошел мимо него к двери, — я вас покидаю. Рад бы сказать, на какой срок — но увы, сам не в курсе. Ужин здесь бывает в восемь ровно, и мы его пропустили — но к завтраку, я думаю, вы не умрете от голода. Завтрак, к слову, — тоже в восемь, только утром. Отдохните от суеты, подумайте на досуге, выспитесь. Надеюсь, следующий наш разговор будет более продуктивным.
А ведь он прав — здесь действительно можно спокойно поспать часиков пять-шесть, если только Савин не разбудит по ошибке. Если они решат ломиться сегодня, больше мне не светит. Потому что господин генерал вернется сюда, как только осознает, что налетчики ушли с концами.
— Спасибо, господин генерал, — совершенно искренне сказал Габриэлян, чем, сам того и не подозревая, и определил судьбу Ильинского.
Габриэлян огляделся. Камера была «гостевая». Мебель зафиксирована, но все на месте — даже санузел за отъезжающей стенкой. Видимо, ожидается, что посетители будут вести себя прилично. Хорошо. Вы к нам, и мы к вам. Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Развязал галстук, достал из кармана английскую булавку и маленькое грузило на крючке и прицепил ненавистный Руссо предмет к обитой толстым слоем какой-то синтетики стене — пусть отвисается. Сел на кровать. Снял очки… подумал, надел их снова. Достал из кармана пиджака коробок, вытряхнул спички на стол и начал аккуратно раскладывать. Спустя десять минут, когда лампа на потолке снизила мощность, картинка была готова.
Интересно, смотрит ли Ильинский старые фильмы?
Поднявшись наверх, Ильинский включил запись на одиннадцатую камеру блока М, а потом отправился на рутинное ежедневное совещание. То, что там говорилось, слушал в пол-уха: его мысли полностью занимал референт.
Леший принес проклятых москвичей как раз тогда, когда, с одной стороны, он уже зашел далеко за межевую версту, отделяющую дипломатические розыгрыши от государственной измены, а с другой стороны — многое было еще не готово. Вербовка дала бы ему еще полтора-два необходимых месяца, а там Габриэляна можно было бы убирать. Но Габриэлян на вербовку не пошел, и что-то подсказывало Ильинскому: не пойдет, и пригрозить ему нечем. Разве что предложить ему инициацию.
Волков всегда придирчиво выбирал птенцов, и избавлялся от торопыг, работающих ради прыжка через ступень пищевой лестницы, а выбранных и выпестованных — берег. У Ильинского был другой подход: он инициировал стольких, скольких позволяли законы, а потом между ними начиналась жесткая конкуренция. Таким образом и квота вакантных мест соблюдалась, и личный состав не залеживался на лаврах, и не приходилось слишком сильно горевать о потерях.
Он что-то отвечал на осторожные вопросы подчиненных — те видели, что шеф не в духе и спрашивали только о том, о чем нельзя не спросить.
Значит, инициация. А если нет — то остается одно: как можно быстрее выжать из него все, что он знает и избавиться от трупа. Долго мурыжить его в одиночке — не выйдет: команда спохватится быстро, а исчезнуть всех троих — все равно что вывесить прямо перед Волковым красный флаг. В то, что Габриэляна здесь удавили те, у кого были личные счеты, Волков поверит, а в то, что удавили все трио — нет.
Решено, сказал он себе, вспоминая разговор и спокойствие Габриэляна. Не каменное, нет — спокойствие темноты, которую пугай — не пугай, руби — не руби, стреляй — не стреляй — все она поглотит и все переварит.
Совещание закончилось, Ильинский вернулся в свой кабинет. Включил идущую из камеры запись. Референт спал. Самым невинным образом дрых, расстегнув рубашку до середины, закинув руки за голову и приоткрыв рот. А на столе белели разложенные спички — деревянные рисочки складывались в аляповатую фигурку ежа. Ильинский перевел курсор на начало записи. Габриэлян походил по камере, поосмотрелся, избавился от галстука — и сел к столу, достав спичечный коробок. Значит, я ушел — а этот сукин кот принялся ежиков из спичек сочинять!
 
Габриэлян располагал спички тщательно, со вкусом и знанием дела. По лицу московского гостя, когда он закончил работу, было видно, что он в высшей степени доволен и собой и своими трудами. Начальник екатеринбургского СБ рассвирепел.
Ну нет же, — сжал он кулак под столом. — Не все коту масленица. Никакой инициации. Ты у меня повизжишь.
Ильинский не стал брать с собой дополнительную охрану — в одиночку он справился бы с любым человеком, ему и до инициации мало кто мог составить конкуренцию. Втроем с охранниками он уделал бы старшего, причем не только своего — но, вполне возможно, и волковского уровня. А на самый крайний случай — самый-пресамый, которого он и представить себе не мог — оставался еще персонал на этаже.
«Выпотрошу как зайца»…
Лифт повиновался не нажатию кнопки, а коду. Ильинский положил левую руку на сенсорную пластину, правой набрал 814. Загудел спусковой механизм. Двадцать секунд — и дверь открылась.
Зря господин Ильинский взял с собой только двух охранников. Он вышел из лифта, повернул за угол…
В отличие от начальника ночной смены Ильинский, как и все старшие, обладал феноменальной памятью на лица. Он помнил всех курьеров СБ. И не помнил этого: блондина с серыми, как у котенка, глазами.
Бросаться назад, в лифт не было времени, а поднимать тревогу не было смысла: все кто мог откликнуться на призыв, лежали в лужах собственной крови. Оставалось одно: атаковать. И Ильинский хлестнул блондина волной, краем глаза заметив, что охранники уже подались вперед и в стороны.
Курьер резко выбросил руку перед собой, и крохотный пистолетик в его ладони дважды чихнул огнем. У Габриэляна была «Берта-Z-217», плоская пятизарядная сморкалка. Этот убийца шваркнул из старинного двуствольного «Деррингера» — оба охранника повалились назад.
Но что самое жуткое — волна на блондина не подействовала.
«Да где их таких делают? В таких количествах?» — успел удивиться Ильинский, бросаясь вперед: сшибить, повалить, разорвать.
Блондин тоже бросился, и взмаха катаны Ильинский даже заметить не успел.
Курьер прилетел ночным в 2.45. Это был неприметный человек средних лет, в костюме и при галстуке, в плаще, с плоским чемоданчиком в руках. Его сопровождали два охранника, с одним они ездили уже года три и хорошо знали друг друга, второй, по совместительству — водитель, летел с ними второй раз. Раньше он работал в другую смену.
Минуя общие ворота с металлоискателем, они вышли из зоны прилетов и прошли через служебную дверь к выходу. Первым вышел водитель. Через некоторое время, услышав писк контрольного сигнала, двинулись и курьер с охранником. У выхода уже ждала машина. Освещение в подъездной галерее было так себе, фонари горели не все, но так было всегда, и курьер к этому привык. Он шагнул к машине и краем глаза увидел, как охранник резко развернулся и сделал шаг в сторону. Больше он не видел уже ничего.
— Готов, — сказала шепотом черная тень. — Уносите.
Еще две тени подхватили оглушенного охранника и торопливо уволокли его в темноту. Курьера затолкнули в машину, тень села рядом, и черная «волга» тронулась с места.
…Быстрее, быстрее, быстрее!
Когда Енот наносил первый удар скальпелем, курьер был, кажется, еще жив. А вот когда Енот достал пинцетом чип, оторвав его вместе с волокнами плоти — чип вжился, врос — у него уже не было сомнений, что он кромсает труп.
— Одна минута, — сказал Кен, ведущий машину и хронометраж одновременно. Антон бросил чип в перекись водорода, зажал баночку пальцем, поболтал, чтобы смыть кровь.
Цумэ закончил раздевать курьера. Эней сбросил рубашку, подставил грудь под мазок этилгидрохлорида и под скальпель. Резал уже Цумэ — с живыми у него получалось гораздо лучше, чем у Антона.