"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
Беда, подумал Эней. Горе. Парень то ли не очень умен, то ли слегка поплыл от любви, а может — и то, и другое. Причем раньше, чем сюда приехал. Здравый человек знал бы, что не годится в телохранители. Дважды.
Это значит, я ничего ему не могу сказать так, чтобы он услышал и понял.
Если я скажу ему «я не обижу ее» — он услышит «но все равно возьму».
Если я скажу ему «я просто должен делать свою работу» — он услышит «я круче, мне на тебя вообще плевать, я сделаю, что хочу».
Если я скажу «я не хочу отбирать у тебя твою любовь» — он услышит «я круче, мне не в позор соврать малышу в утешение».
Если я просто промолчу — он услышит «я настолько круче, что мне и разговаривать с тобой незачем».
Если я дам ему по башке, чего делать все-таки нельзя — он услышит все это сразу и еще добавит сверху…
— Юлек, — окликнул, проходя мимо, гитарист и аранжировщик Шон Филак. — У нас осталось полчаса, чтобы переодеться. А пану Новицкому нужно еще взять смокинг в конторе.
— Спасибо, но сегодня в «Куб» едет пан Карастоянов, — сказал Эней.
— Ванда просила, чтоб поехали вы.
Ничего хуже он просто не мог сказать. Эней потер лицо. Как я раньше-то эти проблемы решал? И ведь решал, не замечая даже…
— Пан Гонзатко, — сказал он тихо, — «Куб» кишмя кишит высокими господами. И то, что вам сердечная боль — им цирк с конями. Подумайте об этом.
И пошел к лифту.
Охранять гостиничный номер — вчера это казалось привычной данью даже не паранойе, а инструкции: лучше потратить втрое больше времени и усилий и сделать все по правилам, чем ломать руки потом. Но сейчас Эней посмотрел на это дело несколько иначе. Корбут дальше, чем на полшага вперед, ничего не планирует, но подлости и злости ему хватает. И если гениальная мысль застигнуть Ванду врасплох в ее апартаментах стрельнет ему в голову внезапно — зазор между ней и дальнейшими действиями будет очень маленьким…
Через четыре часа Ванда вернулась — с Цумэ, с Филаком и без Юлека.
— Спокойной ночи, пан Новицкий, — сказала она, проходя мимо. Палантин в ее руке волочился по полу, она этого не замечала. С ней было очень нехорошо, а когда с передающим эмпатом нехорошо настолько, что он уже не может собой управлять — то всем в округе тоже несладко.
— Мальчик устроил ей сцену ревности, — тихо пояснил Цумэ, когда за ней хлопнула входная дверь. — Она его выгнала прямо из машины.
Эней длинно выдохнул.
— Если хочешь, я тебя подменю и здесь, — предложил Цумэ. Эней посмотрел на часы — без пяти три. Ванда сейчас ляжет спать, она же не железная. Встанет, как и вчера, за полдень. Кен заступит, как и было условлено, в шесть. Соответственно, с Вандой Энею этой ночью больше не встречаться.
— Я не устал.
Юлиуш появился примерно через полчаса. Пьяный вдребезги, еще чуть-чуть — и преодолевал бы коридор ползком. Эней вскинулся было предложить ему помощь — но решил, что этим окончательно раздавит остатки гордости, и не встал с дивана. Юлиуш долго не попадал ключом-картой в прорезь замка, наконец, одолел хитрую электронику и ввалился в открывшуюся дверь. Она закрылась сама собой. Ключ-карта осталась в прорези. Пусть будет, решил Эней.
Еще примерно через двадцать минут одетая в пижаму пани Войтович покинула номер, прошла к двери Юлиуша и заглянула туда. Потом повернулась к Энею и села в кресло напротив.
— Вы жестоко с ним поступили, — сказал Эней.
— Ему не стоило со мной так говорить, — Ванда качнула тяжелым узлом влажных волос.
— Вы еще раньше поступили с ним жестоко, — возразил Эней.
— Я была неправа. Я надеялась, что он попробует и поймет, что это глупость, то и другое. А уж вместе…
— Граф Скарпиа путал работу и личное — и как он кончил?
Ванда улыбнулась. Оценила шутку. Двадцать секунд — полет нормальный, но что будет, если она сейчас не пойдет спать?
— Лучше бы вы сразу все ему сказали, — а то у нас тут чудом только не образовался классический оперный сюжет. И обязаны мы этим чудом тому, что Корбут — дурак еще хуже оперного Скарпиа, и бил он прямо по Ванде, вместо того, чтобы давить на нее через ее свиту. Пани Войтович, впрочем, сама уже все поняла.
— Анджей, вам говорили когда-нибудь вот так, глядя в глаза, что с вами не хотят быть вместе, что все прошло, а на самом деле ничего и не было? — ее губы дрогнули.
— Бог миловал, — сказал Эней. И, сам не зная, почему, добавил: — Моя жена просто умерла.
— Ох, — Ванда отвела глаза. — Извините. Вы так молоды, мне и в голову не…
— Нет, ничего. К этому привыкаешь… как и ко всему, наверное.
— Не будет бестактным, если я спрошу, как это вышло?
— Несчастный случай. У нас была яхта… Начинался шторм. Связь потеряли. Она оступилась, упала… перелом основания черепа, ребро в легком… Мы сделали, что могли, но она умерла раньше, чем мы добрались до берега.
Гордым викингам было невместно врать, но жизнь заставляла — и тогда они придумали «исландскую правдивость». Ни слова прямой лжи, только умолчание. Ведь гибель Мэй — действительно случайность. Несчастная. И шторм тоже был на самом деле. Зачем уточнять, что Мэй не оступилась на скользкой палубе, что ее ударило взрывом о каменный мол? И уж совсем излишне поминать некоего Билла, начальника боевой секции Объединеннго Антивампирского Фронта, который добавил к перелому две пули в грудь…
— В каком-то смысле, — добавил он, — мне было легче, чем вам…
Он всего сутки метался между отчаянием и надеждой. Потом все стало… понятно раз и навсегда. Они не делили имущества, о них не писали в светской хронике — разве что в криминальной… Господь протянул руку — и взял жену у террориста и убийцы Андрея Витра, Энея. Они, правда, крепко срослись с женой-то, пришлось приложить усилие…
Эней не держал на Бога зла. В конце концов, дорога, на которую они с Мэй ступили по своей воле, обычно заканчивалась либо так, в бою, либо — в подвале какой-нибудь Цитадели. Любой из боевиков предпочел бы первый вариант.
— Я не думаю, что вам было легче, — сказала Ванда. — Спасибо за попытку меня утешить, но я такое утешение от вас принять не могу.
— Можете, — уверенно сказал Эней. — Мне доводилось пережить и предательство, я могу сравнивать.
В его мире предательством назывались несколько иные вещи, чем в мире Ванды, но Эней сделал поправку на ветер.
— Манипуляция — не выход, — завершил он.
— А что — выход?
— Не знаю. Наверное, все-таки честность.
«И кто это говорит, а?»
— Вы сказали, вы должны знать, как это: ходить по комнатам и говорить себе «Я проживу еще пять минут… А теперь еще десять…» Обрекать на это другого?
— Вы все равно его обрекли, — Эней постарался не выплеснуть раздражения. — Пани Войтович, не мое это дело, но иногда приходится отказываться от… привилегии быть хорошим.
— Вы правы. Не ваше это дело.
Эней думал — она уйдет сейчас, но она осталась. Смотрела на него и молчала.
— Кой черт вас угораздил связаться с Корбутом! — вырвалось у Энея.
— Я была молода, — Ванда улыбнулась. — В молодости хочется верить в лучшее. Хочется думать, что гадости и глупости любимого человека — следствие молодости и неразумия. А потом происходит что-то… и ты понимаешь, что это не щенячья глупость, а подлость как жизненная позиция.
— Инициация?
— Нет. Если бы он просто принял… я бы решила, что он не выдержал, испугался. Когда на тебя обращает внимание гауляйтер…
…Энею и это было знакомо…
— …Трудно обидеть его отказом. Я ведь гражданка Польши. Мне было легче. За меня вступились бы из принципа. Но Дмитрий, он не испугался, он обрадовался. Перспективе из ядомых перейти в ядущие. Ну а потом… Сначала говорил, что любит меня и не хочет терять. Умолял пойти на инициацию ради него. Быть с ним. Потом начал издеваться и грозить. Говорил, что я постарею, стану морщинистой бабкой с задубевшими связками — вот тогда-то, глядя на него, все и пойму. Я рассмеялась ему в лицо. И тогда он сказал, что однажды потребит меня, если я не приму хотя бы пайцзу. И я поняла, что мой возлюбленный — не просто слабый молодой человек. Что он обыкновенная мразь.