"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Или просто холодно им здесь.
Он прошёл станцию насквозь, свернул в переход, поднялся на этаж выше, прошёл еще одну станцию. Где-то по дороге заметил, что ему улыбаются встречные — молодой человек, с цветами…
Он сел в вагон скоростного трамвая. Линия вела в сторону, чуть ли не прямо противоположную дому. К порту. К заливу.
Они ехали в трамвае вместе с дождём. Он внутри — дождь снаружи. Дождь был таким же, только похолоднее. Дождь, и брусчатка, и пакгаузы, а вот вода в заливе оказалась не зелёной, а желтовато-серой.
 
 
В побледневших листьях окна
 
зарастает прозрачной водой.
 
У воды нет ни смерти, ни дна.
 
Я прощаюсь с тобой.
 
 
 
Горсть тепла после долгой зимы
 
донесем в пять минут до утра,
 
доживем — наше море вины
 
поглощает время-дыра.
 
 
 
Это всё, что останется после меня…
 
Это всё, что возьму я с собой… [159]
 
 
Эней прошёл по волнорезу до самого конца, где волна изгрызла бетон, обнажив арматуру. Достал из-за пазухи косу Мэй, обернул ею стебли роз, снова скрепил резинкой. Поцеловал тугой чёрный жгут, который хранил теперь только его собственные тепло и запах. И бросил букет в море.
Синие розы как-то очень быстро потерялись в волнах. Эней запрокинул голову, подставляя лицо дождю. Со стороны никто не разберёт, где холодные капли, а где горячие.
 
 
С нами память сидит у стола,
 
а в руке её пламя свечи.
 
Ты такой хорошей была —
 
посмотри на меня, не молчи.
 
 
 
Крики чайки на белой стене,
 
окольцованной чёрной луной.
 
Нарисуй что-нибудь на окне
 
и шепни на прощанье рекой…
 
 
 
Это всё, что останется после меня.
 
Это всё, что возьму я с собой.
 
 
Он понял, почему выбрал Питер. У Мэй большая могила — целая Балтика. Может быть, ему хватит безумия поверить, что однажды настанет день — и Мэй выйдет к нему из этого моря. Во всяком случае, последнюю строчку Credo он с самого начала произносил совершенно искренне. Хотя на церковнославянском лучше — «чаю воскресения мёртвых». Не просто «жду» — а «чаю». Антоним к «отчаиваюсь».
 
 
Две мечты, да печали стакан
 
мы, воскреснув, допили до дна.
 
Я не знаю, зачем тебе дан,
 
правит мною дорога-луна…
 
 
 
И не плачь, если можешь, прости.
 
Жизнь не сахар, a смерть нам не чай…
 
Мне свою дорогу нести.
 
До свидания, друг, и прощай!
 
 
…А если и нет, если надежда напрасна — что ж, этих четырёх месяцев не перечеркнёт ничто. И если Мэй никогда уже не шагнёт из темноты — он в свой час войдёт в темноту, и больше не потеряет Мэй в чужих водах.
 
 
Это всё, что останется после меня.
 
Это всё, что возьму я с собой.
 
 
Где-то там цветы уплывали в море. Если это генмод, они проживут ещё долго.
Он стоял на волнорезе, пока не замёрз, а когда спрятал руки в карман, чтобы согреть, наткнулся на комм, который отключил, входя в кабинет психотерапевта. Едва он нажал на кнопку, комм завибрировал. Судя по логу пропущенных звонков, ребята звали его уже четвёртый раз.
 
— Ты где? — раздался голос Кости. Эней включил визор, и увидел, как на лице Кена раздражение сменяется удивлением — пейзаж, передаваемый коммом Энея, говорил сам за себя.
— Чего тебя на море понесло? — спросил Костя уже мягче. Эней не ответил и Костя, похоже, понял. — Когда будешь-то?
— Сейчас на трамвай сяду, — пообещал Эней и, действительно, пошел по волнорезу обратно, к берегу, к городу, к дому…
— Ну, мы ждём, — кивнул Костя. — Чай кипятим.
— Я скоро, — пообещал Эней и отключил комм.
Конечно, его «скоро» напрямую зависело от расписания трамвая и метро, но когда он поднялся на второй этаж, в квартиру над офисом (табличка на входе уже гласила, что здесь располагается детективно-охранное агентство «Лунный свет», хотя никто из них пока не имел права работать), горячий чай его действительно ждал. Костя молча отобрал у него мокрый плащ, выдал взамен безразмерное полотенце и показал на ванну. Игорь положил на стиральную машинку сухие футболку, брюки и носки. Антон сунул в микроволновку чашку грибного супа.
Через пять минут Андрей сидел со всеми за столом, грел руки о чашку, поцеживал суп и смотрел новости. На мониторе в синем южном небе таяла слепяще-желтая звезда. Репортёрша, уже не заботясь о прическе, которую безнадежно поставил дыбом степной ветер, увлеченно рассказывала о старте очередного «русского челнока» в рамках проекта «Сеттльмент». Речь шла об очистке космоса от неимоверного количества дряни, которую набросали за полтора века.
— Между прочим, пилоты — старшие, — как бы вскользь бросил Антон.
— Есть один древний анекдот, еще довоенных времен, — Андрей улыбнулся воспоминанию: анекдот отцу рассказал Ростбиф, еще в бытность свою таинственным визитером. — Карпаты, раннее утро, двое дядек перекрикиваются через полонину: «Ву-уйко-о-о! — Га-а? — А ви чу-ули? — Шо-о? — Совєти до ко-осмосу полетiли! — Шо, усi? — Та нє, єдин! — Ото якби усi…». [160]
Никто не смеялся. Андрей поднял голову — на него смотрели как Валаам на ишака.
— Что, не смешно? — удивился он.
  
Эпилог-1. Харон
 
 
Потеряв в снегах его из виду,
 
Пусть она поет еще и ждет:
 
Генерал упрям и до Мадрида
 
Все равно когда-нибудь дойдет.
 
К. Симонов. «У огня»
 
В котловане выло и шуршало — непонятно чем шуршало, не могло там быть пыли и мусора. Это, наверное, какой-нибудь местный ветер трется о конусы рассеивателей, как верблюд о забор. Лучше бы ему оттуда убраться, еще немножко — и сгорит, бедняга. Потому что мачты отведены и сверхтяжелая «Энергия-ВМО» стоит на пусковом устройстве. 60 метров в высоту, 15 в диаметре. Ее так, стоймя, и вывезли на старт — когда перестраивали космодром, Волков настоял на том, чтобы монтажный корпус делали по старому американскому образцу. Ну, будет башня под сто метров — разве нам пенобетона жалко? Зато ракету можно собирать в вертикальном положении и риск при установке много меньше.
В аппаратной последний раз тестируют системы — и носителя, и модуля. Это быстро, ветер. Пять минут. Если, конечно, тест не отыщет дыру. Сильный ветер, ветер. Раньше в такую погоду не летали. Впрочем, Аркадий Петрович рассказывал, что раннюю модель той же «Энергии» запустили как-то поперек штормового предупреждения. И ничего. Обошлось. Он здесь работал когда-то — инженером по системам жизнеобеспечения.
Он много чего рассказывал, Аркадий Петрович. Например, о некоем полковнике, предложившем заменить в каких-то запалах спирт — керосином. Изобретательность имела причину весьма прозаическую: спирта в нужном количестве не было, выпили его. А когда наверху одобрили-таки керосиновые запалы, полковник сотоварищи радостно допил остатки. Шутка? Выдумка? Здесь, на Байконуре, господин советник оказывался неожиданно способен и на то, и на другое.
И говорил о старых временах с чувством очень похожим на… счастье, наверное.