"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Подыграть? Поработать фоном?
На чтеца смотреть бессмысленно. Смотреть нужно на Алину. Но тут он поймал целенаправленное движение справа, а через несколько секунд его уже хлопали по плечу.
— Привет, — сказал на ухо Анастасов. — Ну, как тебе тут?
Отвечать прямо здесь было невежливо, не отвечать тоже — и Габриэлян с легким сожалением покинул компанию. Краем глаза он заметил, что Кессель и Бондарев уже вернулись из курилки.
— Забавно. Как я догадываюсь, это я тебе обязан.
С Анастасовым они вместе учились на искусствоведческом. Сейчас Габриэлян понимал, что это была ошибка — совмещать два высших, но тогда это казалось, да и было, очень увлекательным занятием. Университет он вспоминал с удовольствием.
— Ну, если честно, я только сказал, где тебя найти. Обязан ты Бондареву и Алине…
Алине?
— …ты вроде бы спас ее ученицу от какого-то варка, работавшего в паре с каким-то коррумпированным службистом… Ты вообще в последнее время, по слухам, заделался Ланцелотом. Точнее, Галахадом.
— Да никого я не спасал, — поморщился Габриэлян. — Было совершенно дурацкое дело…
…Что же это Майя Львовна к учительнице за защитой не пошла?
— А почему «точнее, Галахад»? — спросил он, чтобы спросить: так просто сворачивать разговор было неловко.
— Ну… весь отдан служению. Женат на работе, как говорится.
Картинка, моментально сложившаяся в голове, была многосоставной, подвижной и совершенно непристойной.
— Пашенька, — сказал Габриэлян, быстро задвигая к предыдущей триреме еще одну, скоро там целый флот образуется и его пойдут штурмовать троянцы, — это не я на ней, это она на мне — и в особо извращенной форме. Мне, что, лошадей пугать или…
А вот фраза «с Алиной роман завести» отправилась не в бухту на песочек, а в список второочередных дел.
— Я уже успел забыть твою манеру общения, — грустно сказал Паша. — Весь этот твой каскад ассоциаций. Почему лошадей? И почему пугать? Ты знаешь, сколько здесь мужиков, которым некогда, буквально некогда палку кинуть?
— Вот я и спрашиваю, почему ты считаешь, что я от них чем-то отличаюсь? А лошади из старого викторианского правила — что делать можно все, что угодно, только не на середине улицы — лошади пугаются.
— Ну, например, ты отличаешься тем, что я могу в офис вызвать девочку, а ты — нет. Насколько я знаю. Есть, конечно, чистые исключения: Карлов, например, — Паша показал глазами на смущенного чтеца, который, кстати, уже закончил. — Он только с женой и ему тоже некогда.
— Карлов? Тот самый?
— Именно. Сам понимаешь, какие бабы ему позировали, и кто его старался затащить в постель.
Карлов был известным фотохудожником-портретистом. Мирового масштаба — и настоящим фотохудожником, в старинной манере, мастером «светописи» в буквальном смысле слова. Сто лет назад, подумал Габриэлян, совершенно серьезно говорили, что цифровые технологии прикончат фотографию. А двести лет назад говорили, что фотография прикончит живопись. Но прогресс не прикончил ни живопись, ни фотографию, ни стихи, ни «интимную гитару» — только оттеснил в подвалы и пентхаузы. В этом небольшом зале собрались четыре десятка человек, которые миллионными тиражами производят цифровидео, плодя семьи и поколения «родственничков» все из того же романа Брэдбери, что ни год — изобретают новый музыкальный стиль, который, конечно же, с треском сметает старый, тиражируют наборы «сделай сам фильм/музыку/книгу» — и, удалившись от мира за звуконепроницаемые стены, наслаждаются стихами и музыкой позапрошлых веков в исполнении гейш и «ходячих книг»…
А лет через сто кое-что из этого «ширпотреба», вероятно, примутся вот так же смаковать знатоки и ценители — и то, от чего шарахаюсь я, будет смущать их не больше, чем нас — кёльнский собор. А ведь это был фантастический кич, его все поэты Германии костерили века три…
Габриэлян начал думать, как отделаться от Анастасова — но тут Анастасова утащила жена — надо же, некогда ему… Кессель глубоко увяз в разговоре с Бондаревым, Габриэлян вернулся к бару, подхватил еще один коктейль, снова вписался в компанию вокруг Алины — она тоже успела слегка перетасоваться, стихи в очередь читали только четверо, остальные слушали, то приходя, то уходя, и сейчас Алина радовала публику сонетом Микеланджело — видимо, подбадривая Карлова тем, что он не первый художник, любящий изящную словесность.
 
Габриэлян вдруг понял, что ему здесь нравится. И нравится не сама компания — за несколькими исключениями он бы ее просто терпел — а то, как этой компанией незаметно рулят шесть изящных женщин. Вот в это можно было нырнуть, как в поток данных в системе, даже не отслеживая, позволяя связям образовываться самостоятельно.
И он дрейфовал по залу, глядя, слушая и запоминая — пока не появилась гитара и не начался маленький, очень камерный концерт Алины. Большая часть присутствующих сконцентрировалась в центре зала, три гейши, до того «окучивавшие» тех, кто не примыкал к алининой компании, оказались свободны — и Майя в их числе. Габриэлян подошел к ней.
— А вы сегодня будете петь?
— Вряд ли, — она покачала головой. — Это её вечер.
— Профессиональная этика не велит портить бенефис?
— Что-то вроде того.
Они сели на пуфы с самого краешка — вроде бы и принадлежат к компании слушающих — и вроде бы нет.
— Жаль, — сказал Габриэлян.
У Алины голос был глубокий, низкий, очень женственный и уже не очень чистый — возраст. Недостатки она умело маскировала подбором репертуара: русские романсы и баллады, либо поздние стилизации под русские романсы и баллады. Она была не из холма, а скорее из озера.
— Мне очень понравился corpus delicti, — продолжал Габриэлян. — Я его даже сохранил в личной коллекции.
— Поделитесь копией?
— Конечно, Майя Львовна.
— В первый момент нашего знакомства, — Майя немного нервно улыбнулась, — у меня сложилось впечатление, что вам понравился и мой корпус.
«Мне нравится, что вы больны не мной… Мне нравится, что я больна не вами…», — пропела Алина.
— Да. Корпус был очень убедителен. Я на вас, если честно, довольно часто смотрел. Вы так самозабвенно спали…
— А вы завидовали, — улыбнулась Майя, теперь уже безо всякой нервозности.
— Очень.
— Послушайте, эта цидулка, которую я тогда подмахнула, — а вот тут легкомыслие было уже напускным. — Я, в общем, не против, но я совершенно не представляю себе, как это делается.
Клюнуло. Да как же это так, бумажку подсунули, а потом забыли, будто и не нужно никому… Интересно, Майя Львовна понимает, что ее, хм, соблазняют?
— Ох… вот это как раз была формальность. То есть, — поправился Габриэлян, — к вам могут обратиться за помощью, если вы окажетесь в зоне какого-то расследования, но не более. Просто вы, в отличие от большинства граждан, теперь связаны подпиской о неразглашении.
— А, — Майя пригубила свой бокал. — А я уже успела вообразить себе нечто весьма романтическое.
— Мне жаль, что я вас разочаровал.
Майя склонила голову набок и посмотрела в сторону.
— Если мы проговорим еще немного, мной заинтересуется Анастасов.
— Почему?
— Он перехватчик. Его волнуют только женщины, которые уже кому-то принадлежат. Бедная жена.
— А Бондарев? — Габриэляну стало интересно.
— Штурмовик. Если заход на цель не удался — просто летит дальше. Если удался — тоже летит.
— Это справочник. Или альбом. Фотографии, история создания, ТТХ… Будет пользоваться спросом.
— Не будет, — Майя решительно покачала головой. — Рынок переполнен. Вы не следите и не знаете.
— Неужели и такая классификация есть?
— Не знаю. Одной больше, одной меньше, ничего не изменится: мужчине все женщины представляются сумасшедшими, а женщине все мужчины — чудовищами.
С гейшами, подумал Габриэлян, трудно понять, где заканчивается профессиональный флирт и начинается личный. Легко попасть впросак — а зачем нам в этот просак? Не советовал ли Де Валера говорить правду, чтобы сбивать противника с толку?