"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
Он восхищался Энеем как организатором. Попойка была идеальным мероприятием для того, чтобы примирить Хеллбоя и Стаха, успокоить новичков, впервые побывавших на акции, особенно Антона, и спаять их окончательно с останками группы Каспера и группы Ростбифа, похоронив на поминках «ярлов» свое прошлое.
Тут он впервые и услышал частично знакомую ему по вокзалу в Золочеве песню про виски в исполнении трио Эней-Хеллбой-Стах. И как-то сами собой на ум пришли слова для русского перевода:
Жизнь одна и смерть одна,Лишь дурак не пьёт до дна.Джонни Уокер, братец наш,Взял весь мир на абордаж.Минут через пять он обнаружил, что стол уже поет по-русски. Причем ведет он. Алкоголь на него по-прежнему толком не действовал. Согревал, но не пьянил. А вот эмоции…
Но даже эмоций Стаху не хватило, чтобы перепить Игоря. Подобно настоящему языческому витязю, он ввязался в безнадёжное состязание и пал.
Наутро алкогольный токсикоз удерживал всех насельников пансионата в горизонтальном положении почти до полудня. Полуочнувшийся Игорь бродил от домика к домику с холодным пивом и ведром, повторяя:
— Ничто так не сближает, как совместное похмелье.
Покончив с делами милосердия (все облагодетельствованные, включая гоблинов, вернулись в то же горизонтальное положение), Игорь несколько заскучал. Делать было совершенно нечего, ибо все намеченные ранее дела были коллективными, а коллектив валялся, сражённый Ивашкой Хмельницким.
Обычно люди в таких ситуациях берут что-нибудь почитать на сон грядущий (тем паче что Игорь намеревался отвоевать у этого сна ещё десять минут и довести таким образом порог бодрствования до 11 утра). Но читать оказалось нечего: чердак Стаха завален был древними польскими книгами, рассыпающимися по страницам, и у Игоря начисто отсутствовала охота браться за то, что запросто может оказаться тремя-четырьмя текстами сразу.
Тут он вспомнил, что на планшетке Антона есть часть личной библиотеки Энея. Похмельный Антон не возражал. Игорь залёг, устроил планшетку поудобнее на пузе и принялся перебирать файлы.
Через какое-то время он начал пофыркивать. Потом — всхрапывать. Потом откровенно заржал.
— Ты чего? — спросил вялым голосом Антон. Игорь в ответ зачитал:
— З ним бендзешь шченшливша, дужо шченшливша бендзешь з ним. Я цуж — влученга, неспокойны дух, зе мноу можна тылько пуйшчь на вржосовиско и запомниць вшистко… Яка эпока, який рок, який месьонц — он что, весь календарь перечисляет? [119]
— Их ферштее зи нихьт, — пробормотал Антон.
— С ним будешь счастливей, много счастливей будешь с ним… Что я — бродяга, неспокойный дух, со мной можно только пойти… как ето скасать по-рюсски, доннерветтер… Вржоск — это, естественно, вереск. Вржосовиско — это место, где растет вереск. Более точных аналогов не знаю. Короче, туда можно пойти — и забыть все: какая эпоха, какой век, какой год, какой месяц, какой день, какой час… начнется, стало быть, и закончится…
— А что смешного? — не понял Антон.
— Смешно то, что это стихи.
— Ну? — Антон заинтересовался настолько, что даже приподнялся. — Слушай, а где ты так здорово научился по-польски?
— Кто знает хотя бы три славянских языка — тот, считай, что знает все. Но что это стихи — ещё не самый тыц. Самый тыц состоит в том, что это, скорее всего, стихи нашего командора.
— Иди ты? — Антон аж вскочил — и тут же схватился руками за голову. — А почитай что-нибудь ещё.
— Енщче здожими таньо вынаёнчь мало мансарде,
з окнем на жеке, люб теж на парк.
З ложем широким, пецем высоким, щченным дзигарем.
Сходзичь бендземи цодзенне в шьвят… [120]
— Тут рифма есть?
— Предполагается, что есть. «Есть юж запузно — не есть запузно». То есть, «уже поздно — нет, ещё не поздно…» — Игоря снова одолел смех.
— Гениально! — восхитился Антон. — Интересно, с кем это она должна быть щасливша, и что это за она.
— Ну, это как раз неинтересно. Чтобы разобраться с этим, достаточно выловить глаза из монитора, — и Игорь очень живо изобразил процесс возвращения блудного ока в орбиту.
— Вот послушай, какая ещё прелесть, — он сходу перевел: — «При звуке шагов по ступеням сердце в глотке застряло. Хотите знать, кто она? Сладкая гибель, моя отрава…»
— Вау! — сказал Антон. — А почему он молчит?
— Н-ну… включим дедукцию. Во-первых, она старше лет на пять, они вместе учились у Каспера. По кое-каким обмолвкам Стаха я понял, что ему тогда было не больше, чем тебе — а ей, соответственно, двадцать. Антошка, ты бы смог признаться двадцатилетней девушке?
— Шутишь?
— Вот. Слишком велик возрастной разрыв, девушки и ровесников-то не очень празднуют, а уж тот, кто на пять лет младше — вообще не человек. Извини, Тоха, но это факт жизни. Что ему остается? Гордое молчание и онанизм. А в нашем случае, кажется, даже последнее исключено. Полная неудовлетворённость получается.
Игорь подумал, покрутил пальцами в воздухе и заявил:
— Как ты думаешь, это правильно, что наш доблестный рыцарь страдает по даме морэ, [121] а она о том ни сном, ни духом, ни вереском — в смысле писком?
— А если она… ну… равнодушна?
— А! Вот это уже во-вторых! Нет, Тоха, она не равнодушна. Пять лет назад около неё вертелся какой-то щенок, на которого можно было не обращать внимания. А сейчас она одинока — из всей группы остался только Десперадо — тот ещё кавалер, при всем моём к нему. И вдруг неожиданно на голову падает Эней — но уже не младенец, которого и отвергать-то было ниже достоинства, а герой, овеянный, так сказать, славой. Он подрос, он возмужал, она позавчера видела его на ринге — поверь мне, на женщин это производит совсем не то впечатление, что на нас. Словом, она готова. Но она не умеет считывать эмоции, а он молчит. Потому что внутри он по-прежнему восторженный и немой обожатель. Ты как хочешь, Антоха, а у меня сердце разрывается при виде этого безобразия.
— Может, тебе с ней поговорить?
Игорь поднял брови и театрально вздохнул.
— И после этого она снова начнет видеть в нем детёныша. Нет уж. Он поговорит с ней сам. Где у тебя принтер?
Антон перехватил идею на лету.
— Никаких принтеров! Достань мне где-нибудь образец его почерка. Делать — так по-большому, как говорит наш батюшка.
— Узнает, — меланхолически сказал Игорь, — зарубит всех. Впрочем, если я что-то понимаю в шоколаде, ему, наверное, будет не до того.
Образец почерка раздобыли тем же вечером — Антон с невиннейшим видом попросил Энея переписать ему слова польской версии «Farewell and adieu to ye Spanish ladies». [122] Эней переписал — после лекции Хеллбоя.
По причине все того же алкогольного отравления практические занятия были отменены. Вместо них Хеллбой провел лекцию по обращению с холодным оружием — аудиторией послужил берег моря. В одной руке у Хеллбоя была бутылка с пивом, в другой — наглядное пособие: деревянный колышек, оструганный с одного конца. Эней переводил и время от времени работал живой иллюстрацией.
— Ну что, панове кадеты. Начнем с того, что по сравнению с ними мы в дупе. Рост-вес у нас одинаковый, а вот качество мускулатуры… посмотрите на этого, сами все поймете.
«Этот», то есть Игорь, элегантно раскланялся. Ему стоило некоторого труда убедить Хеллбоя в том, что он не варк. Даже серебряной иконке тот не поверил, а поверил только Энеевской катане, которую Игорь взял для наглядности обеими голыми руками за лезвие.
— Ну, и дальше тоже невесело. Кости у них прочнее. Реакция — быстрее, это выигрыш на дальних дистанциях. К боли они устойчивей, это выигрыш в ближнем бою. У них прочнее вообще все ткани, поэтому они могут использовать как оружие ногти. И очень любят использовать зубы, — Хеллбой скривился. — Так что у невооружённого и хорошо подготовленного человека шансы примерно равные с невооружённым и совершенно неподготовленным стригой. У вооруженного и неподготовленного — их нет, поэтому подготовка очень важна.