"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

— Да, — согласился монах. — Где-то так.
— А раз биология перестроена, то обратная её перестройка займет время. Потому что благодать не калечит природы.
— Длительное время, — подтвердил брат Михаил. — Такими темпами моей жизни, кажется, не хватит.
— А сколько мы живём? — поинтересовался Игорь.
— Неизвестно. Из тех, кто не рассыпался сразу, до старости не доживал никто.
Игорь улыбнулся. Это было, по крайней мере… привычно. Ни на что другое он и не рассчитывал.
— А рассыпаются те, кто слишком долго прожил вампиром?
— Слишком надолго пережил человеческий срок, — кивнул владыка Роман. — Или перенёс экзорцизм в состоянии, для человека несовместимом с жизнью.
— Как всё-таки… странно, — проговорил Антон. — Я все не могу привыкнуть к мысли, что это не сказки. Как будто поезд, на который я сел, отходил с платформы 9 и 3/4…
— Cкорее, 34.9, — сказал Игорь, — это же, если верить сканеру, моя нынешняя температура?
— А почему не сказки? — спросил Ван Хельсинг. — Мы о нашем мире не знаем буквально ни черта. Говорят: «симбионт» — а почему не «бес»? Название научно звучит?
— Ни к чему не обязывает, — улыбнулся брат Михаил. — Нам ведь очень долго внушали, что Зла, — он развел руками, видимо, пытаясь воспроизвести нечто всеохватное, — нет, а есть только зло, — он сдвинул пальцы, сводя масштабы зла к зазору сантиметра в три.
— Я не знаю, — медленно сказал охотник на вампиров, — есть ли Зло. И где именно у него большая буква. Но просто зло есть. И если вы знаете, что делать с этим видом зла и как отделять его от человека — мне все равно, есть ли у вас ошибки где-то ещё.
— А это, — сказал брат Михаил, отбирая у Антона Библию и поднимаясь, чтобы вернуть её на полку, — уже неправильно. Данный вид зла, на самом-то деле, всего лишь один из частных случаев. В этой книге, — он взвесил том на руке, — говорится о кровавых войнах, чудовищных пытках, предательствах, насилии, о человеческих жертвах во всех смыслах слова — и о Человеческой Жертве. И тысячи лет все шло к худшему. Семьдесят шесть лет назад закончилась война, которая вкупе со всеми её последствиями — орор, крах экономики, экологические катастрофы — унесла треть населения Земли. Вампиры пришли к власти, пообещав людям не допустить новой пандемии орора, раз и навсегда прекратить войны между государствами и устранить последствия экологических катастроф. Насколько это возможно, конечно — треть Австралии с океанского дна уже не поднимешь… И они по большей части выполнили свое обещание. Ведь под это дело им и давали санкцию на бессмертие, обеспеченное кровью людей: инициировали ученых, полководцев, выдающихся администраторов… И бессмертие — гарантия стабильности политики, направленной на сохранение как можно большего количества человеческих жизней. Пастух ведь заботится о баранах, хотя и режет кого-то регулярно. И сегодняшняя тирания — не из самых жестоких. Да ее и тиранией-то не назовешь. Почитай историю Нового Времени — ведь сколько раз у власти оказывались не пастухи, а волки! Полтораста лет назад тут творилось такое, по сравнению с чем даже свободная охота — это слезы и сопли, а не террор. Так почему нужно бороться со злом, которое хранит нас от большего зла?
— Еще неизвестно, хранит ли, — сказал Антон. — Я изучал экономику. И статистику. Если по классической системе считать, по Пригожину, то, если оно будет идти, как идет, система обвалится — Антон потихоньку увлекся, — а если добавить социальный фактор, то, что называется отрицательным отбором, то это два-три поколения… — он остановился. — Я об этом с мамой хотел поговорить. Приехал, а она…
— Я могу поверить, если уж совсем дойду до ручки, что кусочек хлеба превратился в тело Бога, — хмыкнул Игорь. — Но что правительство ССН выслушает пятнадцатилетнего мальчика, излагающего экономку по Пригожину — это вы меня извините. У них самих наверняка много народу, который с Пригожиным знаком не хуже тебя — и при расчетах там все нормально выходит.
— Да какая разница, — Ван Хельсинг сделал резкое движение рукой, растревожил рану и сильно сморщился, но продолжал сквозь зубы. — Какая разница, коллапс, не коллапс. А хоть бы и прогресс — что, людей уже от этого можно жрать?
 
— Я наверняка чего-то не учитываю, — кивнул Антон. — Но когда Рождественский поплыл, феодализация у нас в регионах так жжухнула вверх, что линия на графике едва не вертикальная… Если бы его не убили, у нас бы через пару лет было как в Сибири, или даже хуже. Страшно неустойчивая система. А еще эту ямку до меня копали, и даже абстракт работы в сети есть.
— И что? — спросил Игорь, поймав его интонацию.
— Оба докладчика числятся в погибших при нью-йоркском инциденте. Там ни с того ни с сего упало здание и накрыло матконференцию. Странная история. Но… но даже если неправ я, Андрей точно прав.
— Там не накрыло матконференцию, — буркнул террорист. — Там была попытка захватить нью-йоркскую цитадель. Даже удачная. Долго рассказывать. Так что это совпадение, наверное.
— Всё равно нелогично, — качнул головой Игорь. — Допустим, бесы. Допустим, враги рода человеческого. Так на кой черт чертям нас во время Полуночи спасать? Дали бы уже довести Апокалипсис до конца.
«Интересно, — подумал он, — стану ли я заядлым спорщиком. Помогает же… Мне ведь на самом деле интересно».
— Апокалипсис, — наставительно сказал брат Михаил. — До конца уже доведен. Ибо в переводе с греческого это значит «Откровение», и книга с таким названием написана две тысячи лет назад. Сейчас она только сбывается.
— И почему вы решили, что мы знаем, что им нужно? — спросил Роман Викторович. — Вернее, что конкретно им нужно. Мы знаем, что они хотят нам только зла. Что они склоняют нас ко злу. Может быть, они спасли нас, чтобы мы не вытащили себя сами. Ведь уже начинало что-то наклевываться. Да и никакие вампиры не смогли бы ничего починить, если бы люди сами не хотели. А может мы даже тогда не были достаточно плохи… Не знаю. Но Игорь, эта штука была у тебя внутри — ты мне скажи, ты видел что-нибудь хуже?
Игорь открыл было рот, остановился. Потом всё-таки заговорил.
— Я её или его полностью только дважды… чувствовал. Первый раз — после инициации, когда в коме лежал… И тогда — над Ван… над Андреем. Я тоже не знаю. Есть люди, о которых я не могу заставить себя пожалеть, — он опять начал сворачивать вилку, заметил, остановился. — Вот чего я никогда не видел, так это того, что состояло бы из… пакости целиком. Без просвета.
Он поднял голову. В окна рвался ярко-белый — даже сквозь очки — солнечный свет. Мамочки мои. А также, видимо, Боже мой.
— Так вот, почему… — вдруг глухо произнес Ван Хельсинг.
Все посмотрели на него. Выражение лица у него было… другие, видимо, раньше такого не видели, а Игорь вспомнил — в Екатеринославе, в мотеле, когда его допрашивали
моторовцы.
— Вот, почему вы просто сидите и прячетесь, — задыхаясь, сказал террорист. — Вот, почему не кричите об этом на всех углах — вы верите, что уже все равно… что один хрен все пропадут: конец света! Да чем же вы… чем же вы тогда лучше остальных!?
Он резко встал, потом сел.
Брат Михаил и Игорь, не сговариваясь, подхватили его с обеих сторон и помогли дойти до смотровой, где он сел на стол, спустив с плеч халат.
— Андрей, — заговорил брат Михаил, в то время как Роман Викторович снимал старую повязку — действительно уже подплывающую кровью — и накладывал новую. — Вы славный и чистый мальчик, и у вас редкий дар: оголённый душевный нерв, чувствительный к несправедливости и лжи. Только это и не давало вам до сих пор превратиться в хладнокровного убийцу, возблагодарим Бога. Поверьте, мы делаем всё, что можем, и причина тому, что мы делаем так мало — совсем не та, что вы подумали. Вы увидели, что у нас есть эффективное оружие против вампиров — а у подполья есть армия. Вам, наверное, кажется, что нужно просто свести эти два конца вместе, а искра проскочит сама собой и от неё возгорится пламя. Отчасти вы правы: у нас хватает таких же, как вы, горячих и чистых юношей. Какое-то их количество могло бы пойти за вами. Но Андрей — я всё-таки инквизитор. Я знаю историю нашей Церкви и знаю, сколько в ней кровавых страниц. Все крестоносные армии… были, в первую очередь, армиями. Это в лучшем случае. О худших вы наверняка читали в учебниках — и, поверьте мне, учебники сильно преуменьшают. Даже в войнах между людьми средства меняют цель. А мы воюем не с людьми. Нашему противнику все равно, именем чего будет твориться зло.