Мужчины о счастье. Современные рассказы о любви

Представляю себе разговор Ганеева с папой. Ганеев рассказывает о поступке брюнетки. Папа кладёт Ганееву тяжёлую руку на плечо и говорит:
– Не расстраивайся, все бабы – суки.
И Ганеев радостно соглашается с папой.
Я своего отца увидел, когда мне было двадцать лет. Причём я сам его разыскал через справочную службу. По имени, отчеству и фамилии. Позвонил, сказал, что я его сын. Договорились о встрече у памятника Маяковскому. Придя к памятнику, я обнаружил свою копию, только старше на пятьдесят лет.
– Знаешь, – сказал он мне, – раньше я думал, что твоя мать врёт, что ты от меня, а теперь вижу, что она правду говорила.
Оказалось, что мой папаня был женат семь или восемь раз и детей у него от разных браков штук семь или даже девять. Не хотелось бы быть похожим на него.
Отца мне заменил дед. Вспоминаю деда. Относился я к нему хреново. Мне казалось, что он меня мучает. Например, он чинил на балконе мой велосипед и заставлял подавать ему ключи. Я ненавидел это бессмысленное стояние с гаечными ключами в руках. Полагаю, дед меня по-своему любил. Просто хотел достойно воспитать. «Настоящего мужика» из меня сделать. Что и говорить, ему это не удалось.
Замечательная, полная драматизма история произошла с моим дедом сразу после войны. Он служил в Новороссийске. Помимо военных обязанностей дед обучал солдат плаванию. Надо ли говорить, что сам он плавал отменно. Однажды он купался в море, аккуратно сложив матросскую форму на берегу. Выкупавшись, дед вылез из воды и увидел двоих беспризорников. Беспризорных детей после войны было очень много. Спали они где придётся и пробавлялись чем бог подаст. Беспризорники слёзно попросили моего деда поймать им краба. Есть они хотели очень. Мой дед пожалел их и пошёл обратно в воду. На этот раз он нырнул с пирса. Он знал, что недалеко затонул небольшой катер. И крабов внутри затонувшего катера видимо-невидимо. Нырял мой дед замечательно. Мог задерживать дыхание больше чем на минуту. Катер лежал на небольшой глубине, завалившись на бок. Дед заплыл через выбитый иллюминатор в трюм. Крабы там ползали огромные. С тарелку величиной. Дед схватил двух и сунул себе в плавки. А клешни оставил снаружи, перетянув их верёвочкой, чтобы не укусили. Тогда у плавок не было резинок. Они на верёвочке держались. Сделав дело, дед захотел выплыть из трюма. И вдруг понял, что потерял иллюминатор, не знает, куда плыть, как на воздух выбраться. Представьте себе положение. Полумрак, вода давит на уши, воздух кончается, и нарастает паника. Дед попытался взять себя в руки. Но сделать это было сложно. Потому что мерзкие крабы освободили клешни и стали кусать его туда, куда и подумать страшно. Дед под водой начал суетиться, пытаться вытащить крабов из плавок и на этом потерял последние силы. В глазах у него потемнело. Понял он, что никуда ему из этого катера проклятого не выплыть. Воздуха уже не осталось. Вода стала сильнее давить со всех сторон. И вдруг дед заметил неяркий свет. Оказалось, он не там искал иллюминатор. Не в той стороне. Дед рванул и выплыл-таки из трюма. Еле живой добрался до берега. Глотая воздух, как рыба, выполз на гальку и там же и упал. Над ним склонились беспризорники, жалея его. Пытались чем-то помочь. Дед отдал им крабов. Они съели их вместе с панцирем и клешнями.
Я, Ковров и Баранов выдвинулись на дискотеку в город Клин. Самая чистая одежда. Запах одеколона и ожидание чего-то очень приятного. Всё той же дорогой дошли до шоссе. Ненадолго задержались возле сухого камыша, торчащего из небольшого болотца. Баранов достал зажигалку «Зиппо» и поджёг камыш. Горело красиво. Каждый из нас взял в руку по горящей камышине. Устроили небольшое скромное факельное шествие. Ковров обгоревший камыш выкинул на обочину. Баранов метнул своим огрызком в меня. Я увернулся.
Дошли до шоссе. Стали голосовать, вытянув руки. Машины с шумом проезжали мимо. Никто не хотел останавливаться.
У меня в жизни был такой период, о котором никто не знает. Я хипповал. Хипповал скромно, тихо и не привлекая к себе внимания. Мне всегда нравились фильмы и книжки, в которых герои бросали все свои дела и шли по свету куда глаза глядят. Книжки тогда были моими единственными воспитателями. Я решил повторить поступок героев-романтиков. Собрал в сумку от противогаза вещи, положил туда батон и вышел из дома. От Тушина, где я тогда жил, я дошёл пешком до метро «Сокол». Затем свернул на Ленинградское шоссе и пошёл вперед по обочине. Я ждал приключений. Через какое-то время, проведённое в дороге, я натёр себе ногу. Приключением назвать это было сложно. Уже в дороге я решил, что дойду до Питера. Когда у меня появилась цель, двигаться стало как-то веселее. Час спустя я решил голосовать. Хиппи я, в конце концов, или не хиппи? Почти сразу остановилась машина. В салоне сидели два хохла. Меня пустили на заднее сиденье.
 
– Куда едешь? – спросили хохлы.
– В Питер.
– Зачем?
Тут я призадумался. Когда я думаю, выражение лица у меня своеобразное. Немного тупое. Хохлы, наверное, решили, что я от них что-то хочу скрыть. Они насторожились.
– Я в театр Ленсовета еду. Хочу спектакль «Овод» посмотреть. С Боярским.
Зачем я про спектакль придумал, не берусь объяснить. «Овод» я видел до своего романтического путешествия в Москве на гастролях Ленсовета. В главной роли – Михаил Боярский, весь в чёрном.
– Я вообще-то сам артист, – продолжал врать я. – Мне даже билета не надо покупать. Я на спектакль «Овод» по своему удостоверению пройду.
– Покажи удостоверение, – сказал один из хохлов.
Я сунул руку в сумку от противогаза и достал красную книжечку. Это было удостоверение моего хорошего знакомого. Документ с фотографией. Со снимка глядел бородатый человек. На меня он был совсем не похож. Хохлы отдали мне удостоверение, переглянулись, но ничего не сказали. В салоне висели на плечиках два костюма. Пиджаки и отутюженные брюки. Я старался их не помять. Поэтому сидел не двигаясь, сложив руки на коленях.
Потом хохлы стали меня пугать.
– А тебе не страшно? – спрашивали они, оскалясь. – Завезём куда-нибудь и грохнем.
Я, честно говоря, струхнул. Хипповать мне нравилось всё меньше и меньше.
– Останови машину, – попросил один хохол другого хохла.
Когда машина встала, мне сказали:
– Пошёл вон.
Я с радостью подчинился этому приказу. Вылез на шоссе, посмотрел на утреннее солнце и вдруг почувствовал жуткую усталость. Понял, что прохипповал всю ночь и всё утро, ни разу не сомкнув глаз. Вернуться домой – другого желания не было. Перешёл на другую сторону шоссе и поднял руку. Остановилась вторая проезжавшая машина.
– Мне в Москву.
– Мы в Солнечногорск. До электрички можем подбросить.
– Давайте.
Меня пустили в салон. На водительском сиденье – женщина, на соседнем – мужчина. Муж учил жену управлять автомобилем. Машина двигалась медленно и рывками. Я моментально заснул. Когда меня растолкали, солнце было уже высоко. Автомобиль стоял напротив платформы. Я вылез наружу, забыв поблагодарить добрую семейную пару. Вернулся в Москву на электричке, зажатый людьми, едущими в столицу.
Несмотря на неудачный опыт, я предпринял ещё одну попытку совершить путешествие. На этот раз я отправился на речку Истру. Взял с собой покрывало и гитару. Воображение рисовало радужные картины. Я оказываюсь на берегу Истры, сразу же нахожу добрых весёлых друзей. Сажаю их на моё покрывало, и всю ночь они радостно слушают, как я пою им песни. Или же такой вариант. Я прибываю на Истру и тут же каким-то фантастическим способом добываю себе ночлег и еду. Ну и ещё пара занятных и безопасных приключений. На деле всё вышло иначе. Закутавшись в тонкое покрывало, я отбивался от комаров всю ночь напролёт. От Истры веяло жутким холодом. Гитара отсырела. От постоянного курения меня уже тошнило. Утром я встал совершенно разбитым. Еле домой доехал.
Зачем, спрашивается, я решался на эти дурацкие поездки? Возможно, мне казалось, что мир – это мой дом. Что он благожелательно ко мне настроен. Нет, я не убедился в обратном. Я просто понял, что мир ко мне безразличен. Безразличен, и всё.