Моя дурацкая гордость (СИ)
— Да что за бред? — не выдержал Гордей на эликсирике. — Никто не сможет запретить нам трахаться. Да я назло буду трахаться как можно чаще и у всех на виду. Это мое человеческое право, отправлять естественные потребности.
— По-моему, отец преувеличивает. Ну залетела эта Дорофея…
— Доротея.
— Да насрать. Проблема ведь уже решена, так? К чему все это?
— Советник пошел на принцип, — пожал плечами Прогноз, и я с ним согласился.
Залесский в другом углу подземелья громко и велеречиво расхваливал зелье Хари.
— Слышь, Исаев. — Мы с Ветроградовым подошли ополоснуть котлы одновременно. — А ты Елизарову один ебал или всей честнОй компанией?
Моя башка была настолько занята мыслями о словах отца, что я всего лишь отмахнулся:
— По себе не суди. — Даже палочку доставать не стал. — Вы там Харю всей спальней имеете в жопу, что ли?
Когда я вернулся к столу, Леха яростно скреб дно котла. А у него, между прочим, зелья редко подгорали.
— Если Павел Андреевич объективно оценил обстановку, — наконец сказал Хьюстон, — в трусы теперь будем только заглядывать. И то издалека.
Мы покидали вещи в сумки и с кислыми рожами уселись на места.
***
— Ну как? К вам приходили уже? — из кабинета Шереметьева выметались пятикурсники, когда мы подтягивались к нему после чарологии.
— Приходили?..
В этот момент в дверях показался один из магистров с хмурым лицом и козлиной бородой. Шереметьев что-то говорил ему, а он быстро строчил в блокноте.
— Глянь, я прямо вижу, как он нас всех сдает, — присвистнул Псарь, кивая на Шереметьева.
— Приперся перед началом пары, уселся за последнюю парту, — делился Никита, остановившись возле нас, — сделал девчонкам замечание из-за излишне вызывающего вида и велел всем пересесть. Совсем идиот, — Верейский сочувственно покачал головой, словно от всей души жалел выжившего из ума старика. — Скоро сами увидите, короче, — он хлопнул меня по плечу и свалил.
Мы переглянулись. Никита как в воду глядел — Шереметьев явился не один, за ним, хромая, плелся Альберт, тот самый, что вчера беседовал с отцом.
Мистер Альберт (так я мысленно окрестил его) тихо просидел в конце кабинета все занятие и так же молча исписал листов семь в своей тетради.
На обеде все пятеро членов комиссии, включая отца, встретились за преподавательским столом, пожрали и быстро вышли из зала. Я едва успел наложить себе жареной картошки, а их уже и след простыл.
— Не нравятся мне они, — процедил Хьюстон, с силой втыкая вилку в бифштекс. — Мутные. И цели их неясны.
— Очень даже ясны. Советник отрастил зуб на Цареградского.
— Нет.
— Что «нет»? Отец же прямо сказал…
— А я говорю — нет, — замотал башкой Хьюстон, помахивая вилкой. — Советник не собирается смещать Цареградского с должности. Во-первых, у него нет никаких оснований, во-вторых, Советник достаточно умен, чтобы не смешивать личное и политическое. Сечете?
— Не совсем, — признался Прогноз, и Рома вздохнул. На удивление, Гордей взял сторону Хьюстона.
— Не похоже на спланированную акцию по увольнению Цареградского. Мелковат повод. Скорее, потрепать нервишки, а может, Советник после того случая всерьез обеспокоился демографической ситуацией в Виридаре и вообще в чародейском мире, — под конец он уже сам ржал. — Ну, издадут какой-нибудь закон, запрещающий в коридорах лапать девок за сиськи. Как будто кто-то будет его исполнять, — Гордей фыркнул и глотнул из кружки. — К тому же, люди начнут задавать вопросы, вдруг кто-нибудь припомнит таинственный случай с исключением Ларцева, сложит два и два… Словом, Советник не станет так рисковать: автономию Виридара еще никто не отменял.
— Хьюстон, что говорит нам Устав?
— Устав только нецензурно выражается. — Рома почесал в затылке. — Цареградского могут снять с должности, только если будет доказано, что он пренебрегает своими должностными обязанностями. В должностные обязанности ректора входит э-э-э, ну, если короче, то Цареградский должен заботиться о физическом и духовном здоровье студентов. И, кажется, в данном случае мы с вами говорим о категории «физическое здоровье».
— Не вижу связи, — я запутался и в качестве компромисса тоже почесал в затылке.
— Тебе пересказать содержание доклада Анжелики Сергеевны, который она готовила для летнего консилиума знахарей? Я прочел его в вашей библиотеке, и говорилось там о неблагоприятном влиянии ранней беременности на организм женщины.
— Не знал, что мама пишет ужасы.
— То есть, — несся Хьюстон дальше, — если комиссии удастся доказать, что Цареградский прилагает недостаточно усилий, чтобы пресечь связи между студентами, его ждут неприятности. И это легально. Ну, либо, если Цареградский будет мешать комиссии в насаждении благих нравов, его могут обвинить в саботаже…
— А это что такое? — не врубился Прогноз.
— Так или иначе, я за Цареградского. И я собираюсь помочь ему выдворить комиссию из усадьбы в кратчайшие сроки. Вы со мной?
— Тупой вопрос, брат, — спокойно ответил Псарь.
— И что мы будем делать? — загорелся Прогноз, хотя ни один из нас еще и понятия не имел, с чего начать.
— Вечером, за ужином, переговорим с другими факультетами, а я попробую вытянуть из отца секретные сведения…
— …которые непременно должны знать все, — усмехнулся Псарь и лениво почесал в затылке, за компанию.
— Именно.
Отец ничего определенного не сказал.
— Скорее всего, через пару дней хождения по кабинетам и дежурств в коридорах члены комиссии велят мне написать закон о введении новой должности. Появится какой-нибудь Хранитель ключей от поясов верности или Главный Подсвечник…
— Подсвечник?! — я уже подумал, что отец совсем плох.
— Тот, кто свечку держит, — он подмигнул, и мне показалось, что папа надо мной издевается.
В общем, отделался парой дежурных фраз и свалил жрать фирменный мамин пирог.
А мы поперлись в общагу, чтобы составить план.
— Итак, «Как вывести комиссию из себя», — я жирно подчеркнул подзаголовок.
— Постоянно трахаться, и днем, и ночью, и желательно прилюдно, — внес предложение Псарь.
Я записал и мысленно одобрил.
— Лапать девок в коридорах.
— Хвалить почаще Цареградского. Вслух. Их это раздражает.
— Постоянно трахаться.
— Это я уже записал.
— Изучить нюансы законодательства и пользоваться ими.
— Это еще зачем? — я с подозрением поглядел на Хьюстона, прежде чем внести его фразу в список.
— Если попадемся, будет чем отбиваться.
— Ну окей. Еще?
— Тра-ха-ться!
— Заткнись, Псарь.
— А я вообще планирую пить Перевертыш-эликсир, и пусть кто-нибудь другой отбывает мои наказания. Пусть потом какой-нибудь Меркулов докажет, что это не он сосался с девкой на глазах у всех.
— Стоп. Что ты сказал, повтори? — я нацелил на Леху карандаш.
— Я планирую пить…
— Хьюсто-о-он, — протянул я, ухватив восхитительную мысль Прогноза. — А как работают лестницы в женские спальни?
— Брось, Эмиссар, мы еще два года назад признали свое поражение. Помнишь трехнедельный траур по растоптанным мечтам? Мы смогли все: научились обращаться, создали Поводырь, довели Уфимцева до седых волос, но одолеть эту лестницу нам так и не удалось. Первые магистры были жуткими ханжами. — Уязвленная гордость Псаря до сих пор не давала ему покоя.
Рома приподнял брови и с явным нехорошим предчувствием пояснил:
— Чары, наложенные на лестницы, распознают, грубо говоря, наличие отдельных частей тела…
— Наличие члена, — догадался Псарь.
— Ага. И блокируют лестницу, если член есть.
По этой причине ни один из парней не мог пробраться в девичьи комнаты.
— То есть если у меня не будет члена, чары меня пропустят? — я уже чуял любимый вкус безобразного беззакония.
— Эмиссар, это оно. А мы — долбанные лузеры! — Гордей вытащил сигареты, забыв, что мы в общей комнате.
— Мы были долбанными лузерами.
Рома слабо улыбнулся и передернул плечами.