Моя дурацкая гордость (СИ)

— Конечно, профессор! Нам было приказано продолжать работу, — Гордей, до того качавшийся на стуле, опустил его на все четыре ножки и с готовностью выудил палочку из кармана. — Моя племянница, кстати, в трансформации носа даже вас сделает, профессор. Ей четыре.
Племянница Гордея родилась с синдромом Хамелеона и могла менять свою внешность как ей вздумается.
— Буду рада видеть ее на своих семинарах через четырнадцать лет, — невозмутимо отбила Разумовская и приказала: — Приступайте, Чернорецкий, — и в эту самую секунду дверь распахнулась.
На пороге появилась раскрасневшаяся Елизарова, следом — почему-то Пашков. Ну, я сделал вид, что их не знаю. Псарь многозначительно кашлянул.
Елизарова на ходу застегивала верхнюю пуговицу блузки, Пашков приглаживал волосы. Козе-е-ел.
— Она и с ним уже успела? — то ли восторженно, то ли удивленно усмехнулся Гордей.
— Завали, хрен собачий.
Вообще, этим утром я чувствовал себя примерно так же, как после удачного матча по крылатлону. Все меня любят, тело ноет, восхитительное и восхищенное девчачье стадо вокруг крутится, и задницы у них одна лучше другой. А сейчас я чувствовал себя так же, как если бы после игры в общагу зашла Юстина и объявила, что результаты аннулированы, и мы с треском провалились.
— Елизарова? Пашков? Причина вашего опоздания, смею надеяться, уважительная?
— Это был Топ-Топ, профессор, — выдохнула Елизарова, ощупывая себя и проверяя, не отвалилась ли одна из сисек. — Я позвала Диму…
— Силы были неравны, — добавил Пашков. — Справились с помощью Дениса Кирсанова и Уфимцева.
— Харитона Валерьевича, — занудно поправила та. — Я верила, что четверокурсники в состоянии самостоятельно разобраться с привидением, — попеняла Разумовская и неопределенно кивнула на свободные места: — Проходите.
Справедливости ради, стоит сказать, что Елизарова видеть Топ-Топа не могла, потому что призраков видели только потомки чародеев.
— Не, Пашкову понадобилась поддержка еще двоих, — заржал Ветроградов и прикинулся, будто жарит парту, — ну, чтобы Елизарова уж точно осталась довольна.
Уродцы с Виредалиса загоготали, Меркулов пнул Харю под столом, подмигнул и сложил большой и указательный пальцы кольцом. Продев в него палочку, медленно поводил ею туда-сюда и указал глазами на Елизарову. Зорин кисло скривился. Он всегда так делал, когда хотел выразить свое вонючее одобрение.
Псарь удержал меня за рукав, оставалось прижать жопу к стулу и ждать реакции Юстины.
— Минус двадцать баллов с Виредалиса. Ветроградов, вам, кажется, нечем заняться? В таком случае, вы первый продемонстрируете нам владение чарами…
Юстина меня любит. А я люблю ее. Псарь говорит, что мы могли бы пожениться, не будь разницы в возрасте и несовместимых взглядов на превращение совы в бинокль.
— А что я-то сразу, Юстина Константиновна?
Елизарова, меж тем, прошла между рядами, собрав со зрителей пару-тройку голодных взглядов, и шлепнулась по соседству с Челси, в двух партах от нас с Псарем.
— Елизарова!
Она обернулась и подняла брови. Как будто, блин, не давала мне прошлым вечером.
— Как у тебя дела, Веснушка? Как Пашков?
Так-то мне насрать на Пашкова и на то, чем они занимались, но парни говорили, что нельзя бросать девушку на следующий же день после секса. С ней поговорить надо, иначе рискуешь получить обиду на всю жизнь.
— Как сиськи? — добавил Псарь, пихнув меня локтем.
Елизарова несколько раз хлопнула ресницами и, пожав плечами, просто сказала:
— Нормально.
И отвернулась.
Ну, я тоже не пальцем деланный, пока Юстина зевала и одергивала Злату, похватал со стола хлам и пересел за стол к Чумаковой и Елизаровой.
— Исаев, — возмутилась Челси и попыталась спихнуть меня со стула, — унеси свою задницу обратно к Чернорецкому, он без нее киснет. Соколов где?
— Придет скоро, он на важном задании, — я сделал лицо, как у Лехи, столкнувшегося со спряжением латинских глаголов — загадочное и тупое одновременно. — Но его член скучает без тебя, это я точно говорю.
— Придурок.
 
Чумакова надулась и превратила мой нос в свиной пятак. Я отомстил ей бородавками. Елизарова пыхтела над заданием Разумовской, то и дело заправляя за ухо выбившуюся прядь.
— Помочь? — я шлепнул руку на ее ладонь. Обычно это помогало и делало девчонок более сговорчивыми.
— Нет, спасибо, я почти…
— Исаев, вы не заблудились? — спросила Разумовская с такой заботой, будто она была знахарем, а я буйным пациентом Святого Григория, сбежавшим из-под надзора и пускавшим слюни где-нибудь в буфете.
— Он ваще блудливый олень, — Гордей сложился пополам.
— Я помогаю отстающим, мэм! Делаю однокурсницам добро! — я потрепал Елизарову по макушке, Елизарова отъехала на стуле подальше.
— Дополнительные вечерние занятия, — хихикнула Милена, мазюкая губы отвратного цвета помадой.
— Оборжаться, Маркова. Да я из нашей Елизаровой сделаю гения трансформагии.
— Похвальное желание, Исаев, — с сарказмом процедила Разумовская, явно сомневаясь в моем таланте преподавателя. — Вашу энергию давно пора направить в мирное русло.
Елизарова сморщилась, как от зубной боли, и помотала головой.
— Обойдусь, Исаев.
Опасалась, наверное, как бы народ не узнал, что я ей вчера вставил. Тоже мне, позор нашла.
— А со мной позанимаешься, Марк? — Светка Дубравина из Каэрмунка перекинула сумку через плечо и улыбнулась мне.
— В очередь! — заявил Псарь, сотворил из воздуха вязаную шапку, как у моей прабабки на портрете, что висит дома в холле, и приготовился собирать юнтары с ассигвалями. Ассигвалями назывались золотые монеты, в одном ассигвале было десять серебряных юнтаров, а в одном юнтаре — сто краблов.
Разумовская, профессионально оценив блестяще выполненные чары Воплощения, вскинула брови и дала огромное домашнее задание.
Прозвенел звонок, но я переорал колокол:
— Не расплатишься, Свет! — Она выразительно посмотрела на мой хер. Хм. — Но можем договориться.
— А как Елизарова расплачивалась? — громко взвизгнула подружка Светки, такая же пустоголовая и грудастая.
Елизарова громко фыркнула, сграбастала свои манатки и начала проталкиваться к двери. Пока Гордей водил языком за щекой, намекая, я соображал, стоит ли провоцировать Елизарову. Пожалуй, пока не стоит.
— Первое занятие бесплатное, так и быть, Све-е-ет.
Имя «Ева» тоже можно было тянуть как презерватив с мерзким сладким вкусом, но я никогда не называл Елизарову по имени. Оно ей не шло.
— Ну что, сегодня в семь? — Светка выставила жопу, Меркулов, проходя мимо, звучно припечатал по ней. Она крутанулась на месте, выхватив палочку, но мы ее опередили.
Пока Меркулова с дружками тягали на носилки, чтобы отправить лечиться, Разумовская раздавала штрафы, а Светка причитала фальцетом, мы с Псарем таскались за Елизаровой и просили залечить наши царапины. Скорее, чтобы помотать ей нервы, чем добиться помощи.
После эликсирики я загнал Елизарову в угол. У меня стоял, Елизарова дергалась.
— Ты так и не ответила, как там Пашков, Елизарова? Сосалась с ним, да?
— Совсем больной, — равнодушно отмахнулась она.
— Болеет? Бедняга.
Елизарова закусила губу. Красная помада смотрелась еще ярче в сочетании с волосами.
— Ты больной. Отпусти меня, Исаев.
— К Пашкову торопишься? — Меня взбесила мысль о том, что Елизарова, может быть, трахалась с этим тупым недоноском, на следующее же утро после того, как дала мне, и потом стирала с его члена следы помады, пока он высматривал в темноте кабинета ее трусы. — Понравилось с ним?
Елизарова выглядела почти испуганной. Это возбуждало еще сильнее.
— Исаев, зачем ты все это говоришь? — она стояла, опустив руки. — Ты же не дурак, и я не дура. Ты свое получил, больше тебе от меня ничего не надо, и теперь ты не знаешь, как доходчиво сказать об этом. — Елизарова тяжко вздохнула, словно столкнулась с особо сложным латинским текстом для перевода. — М?