Звезда морей

В прошлую зиму, леденящим январским днем, когда мороз сковал землю мрамором, бледным, точно покойник, к братьям по узкому проселку пришел вербовщик из Ливерпуля и поведал о полной приключений солдатской жизни. Его рассказ заворожил Малви. Жизнь обычного рядового из Королевского ирландского полка изобилует чудесами.
Он может побывать в Египте, Индии или Бейруте, где солнце играет на лозах и ананасах, а женщины сложены как мифические богини. Вино в тех краях сладкое и освежающее. Любые кушанья, отборные девицы. Мундир прибавляет самоуважения. «В красном становишься на шесть дюймов выше ростом, ребята!»
Военная служба — вот занятие для юного храбреца, желающего изведать мирские чудеса, вдобавок ему положено солидное жалованье. Что же до опасности, конечно, она есть. Но опасность — второе имя приключений, прелесть, придающая соли житейской кашице. Да и опасности подстерегают всюду. Сержант обвел взглядом арктическую пустоту, точно она ввергала его в уныние, оскорбляла его нравственность. Точно укорененность братьев Малви в этом пейзаже вызывала смущение или же негодование. По крайней мере, в армии учат противостоять опасности. И никто из солдат короля не знает голода.
— Десять гиней на руки в год, — произнес сержант, словно не верил в такую щедрость. — И шиллинг сейчас же, чтобы скрепить уговор.
Изо рта у него вырывался пар. На ладони в черной кожаной перчатке блестела монетка, будто глаз святого.
— Здесь на это ничего не купишь, — негромко ответил Николас.
— Что ты такое говоришь, парень? Это же деньги короля.
— Так пусть оставит их себе, здесь они не нужны. Нет над нами владыки, кроме Царя небесного. А король ваш сгорит в аду вместе со своей проклятой мамашей, но не дождется, чтоб Малви бросили землю, на которой родились.
Сержант смущенно нахмурился, огляделся по сторонам.
— Я… не понимаю, как вы говорите такое.
— Я говорю по-английски, — ответил Николас Малви. — Но где вам понять. Вы ничего не понимаете в здешних краях. И никогда не поймете.
С ветки скользнула косая полоска снега. Со ствола поваленного дерева юркнули в канаву две крысы.
— Да, — угрюмо подтвердил сержант, — пожалуй, никогда не пойму.
Он пожал плечами и направился туда, откуда пришел, гладкие сапоги скользили по льдистым колеям, красивый алый мундир пылал, как грудка малиновки. Николас, не говоря ни слова, ушел в дом. Брат его еще долго стоял на дороге, провожая взглядом свое медленно удаляющееся будущее: белизна резала глаз. Пайес смотрел вслед сержанту, пока тот не скрылся из вида, слился с мраком, из которого явился.
После этого Пайес неделями не находил себе места. Мысли жужжали в голове, как осы в банке из-под варенья. Ему снилось, будто он дремлет возле египетских пирамид, ноги его в тепле, брюхо в сытости, он счастлив и покоен, как ухмыляющийся Сфинкс. У золотого костра танцуют Далилы, их длинные смуглые ноги умащены мирром. Мясо печется в собственном соку. Виноград взрывается во рту, точно звуки нового языка. Пайес просыпался, дрожа, подле брата, в неестественной темноте очередного коннемарского утра, из-под кровати слышалась вонь ночного горшка, день боли и труда тянулся пред ним, как дорога в кошмаре, приснившемся на голодный желудок.
Подобно женщине из песни, дожидавшейся возвращения возлюбленного, который ушел море, Пайес подолгу стоял на дороге, высматривал сержанта, но, как и в песне, тот не появлялся, и он понял, что сержант уже не вернется.
Пайес видел, что брат заболевает. Кожа его стала изжелта-бледной, налитые кровью глаза по утрам часто слезились. Казалось, в глазах его отражается перемена погоды, облако плывет по тусклому блеклому небу. Малви издали наблюдал, как брат ходит по кочковатым полям, рыщет в кустах, пригоршнями ест листья. Вороны тоже смотрели на него, точно находили его странным.
Пайес, хоть и мучился голодом, стал притворяться, будто у него нет аппетита — в надежде, что Николас доест за ним, но тот не прикасался к порции брата. Чревоугодие — смертный грех, заявлял Николас Малви. Тот, кто не властен над своим аппетитом, не человек, а прожорливая скотина, и место его в аду. Необходимость поста доказал сам Господь, следовательно, воздержание от пищи приближает нас к Богу. С этими словами Николас убирал остатки в буфет и назавтра вновь ставил на стол, опять и опять, пока Пайес не доест или пища не протухнет. Братья словно соревновались, кто дольше вытерпит без еды.
 
Вскоре Малви надоело денно и нощно быть рядом с братом. По вечерам он уходил гулять, забредал в притоны или на уличные танцы, на вечеринки и попойки, которые в дни ярмарок устраивали в городках Коннемары. Если подождать, в конце концов можно было заполучить полупустую кружку пива или бутылку с опивками и растянуть их до конца вечера. Порой захожая цыганка или бродячий певец за несколько пенсов пели песню, и Малви это нравилось. Пение, точно стакан горячего пунша, растапливало лед одиночества. Напоминало о счастливом детстве, теплых семейных встречах былых времен.
Песни пересекались, как ручейки в долине. Можно было заметить, как по одной скользит тенью другая, строчки повторялись, выражения становились точнее, всё более искусные рифмы переходили из песни в песню, события редактировал и или оставляли как есть, но рассказывали о них по-новому. Словно некогда существовала одна-единственная песня, из которой, как из тайного чудотворного источника, черпают сочинители.
На этих собраниях певцов Малви почти никогда ни с кем не разговаривал, но узнавал персонажей, кочевавших из песни в песню, точно героев еще не дописанной саги. Жалкого старого дурака, который женился на молоденькой и не сумел ее удовлетворить. Девушку, которую отец выгнал из дома, потому что она полюбила парня, а тот ее обманул. Женщину на берегу озера, которая на самом деле была виденьем. Бывшую возлюбленную, встретившуюся вновь, когда время и опыт показали глубину утраченной любви. Парней, скитающихся в поисках наслаждений, и дам для досуга. Жестокого землевладельца, наказывающего своих людей плетьми, и арендатора, который увел у него жену. Рыбаков, фермеров, батраков, пастухов, которые обманывали притеснявших их сборщиков податей.
Порою песни казались Пайесу своего рода тайным языком, способом сказать то, что иначе не скажешь в запуганной и захваченной чужаками стране. Они хотя бы впотай признавали, что несказанное важно и что в иные времена это нужно будет сказать в открытую. Под их маскирующей поверхностью проступали факты — так под слоем болотной растительности находят древние деревья, и кора их пять сотен лет спустя оказывается живой. Если взглянуть на них совокупно, они образуют своего рода писание, хранилище сокровенных истин, священный завет Коннемары. В конце концов, что такое Библия? Скопление избитых аллегорий и полузабытых историй, населенных рыбаками, крестьянами и мытарями. Шатания Пайеса напоминали обряд, но какой именно, он сам не знал.
На одном таком сборище скрипачей и певцов в Мам-Кроссе Пайес Малви и начал красть. Пьяный фермер заснул в уборной паба, а Малви, у которого от нескольких дней голода кружилась голова, стянул с него шапку и башмаки. Оказалось, жертву от угнетателя отделяет всего лишь шаг, и он ничуть не стыдился, что переступил эту черту. Малви снес шапку и башмаки в ломбард по соседству и вернулся в трактир прокутить неожиданный куш. Когда в руке стакан виски, на тарелке рагу, а на столе трубочка табаку, музыка ласкает слух. Он даже угостил портером обокраденного фермера, когда тот, босой, явился из уборной. Малви чувствовал себя обязанным ему и отплатил выпивкой и пылким сочувствием.
В тот вечер Пайес впервые спел на людях. Хозяин трактира исполнил балладу о несчастной любви, в которой знал всего два куплета. И пообещал шиллинг тому, кто скажет ему остальные, потому что эту песню любила его недавно умершая мать, она была родом из Истерсноу, графство Роскоммон. Малви негромко признался, что знает слова: его мать тоже уроженка Роскоммона. «Давай-ка послушаем», — откликнулся трактирщик, Малви вышел в неровный круг, открыл рот и запел.