Тать на ваши головы (СИ)
Я представила, как на меня из зеркала смотрит заросший щетиной мужик угрюмой наружности, и поняла, что не хочу знать, как я выгляжу. Не хочу, и точка. Иначе моя психика окончательно даст сбой, а с учетом того, что я нахожусь в военном лагере, радовать зеленых сумасшедшим смехом тот еще вариант.
Выдохнула, успокаивая себя тем, что это маска и психовать причин нет. Грудь при мне, все остальное тоже, а что выгляжу небритым мужиком, так в жизни и не тем прикинешься, дабы выжить. Вон господин Керенский в женском платье бежать пытался. А я чем хуже? Так что считаем себя агентом 007 на секретном задании и начинаем гордиться. Если доживу до старости, точно сяду писать мемуары. Бестселлером же выйдут!
«Пошли уже!»
— Не торопи меня! — огрызнулась, ощущая себя вправе огрызаться. Я теперь пострадавшая сторона, и мой гнев требовал моральной компенсации, а еще информации, ибо лезть куда-то вслепую мне расхотелось. Ну а почему бы не поставить условия? Бабуля с детьми далеко, товарищам стражам я нужна в целом виде и с добровольной мотивацией. Пора бы расставить все точки над «i».
«Тебе нравятся трупы?» — полным ехидства голосом вопросила веревка.
Из палатки я вылетела, точно меня пнули под зад. Пронеслась метров десять, наткнулась на какого-то бедолагу, рискнувшего оказаться у меня на пути. Снесла. Вернулась, помогла подняться.
— Да не спеши ты так, построение через час, не раньше. У меня брат при штабе, — благодушно заверил меня солдат, оправляя форму и придирчиво осматривая сапоги — не потеряли ли те блеск в результате падения. Бесполезное, на мой взгляд, занятие, ибо в битве никто на чистоту сапог смотреть не станет. Там бы голову не потерять.
Парень был молод, говорил на языке зеленых, забавно смягчая согласные, но веревка, дабы я не порушила маскировку своим «Че?», исправно переводила.
Кивнула в ответ, мол, спасибо за информацию. Повторила за веревкой:
— Извини. Первый раз в бою.
Меня панибратски похлопали по плечу, снисходительно улыбнулись и подбодрили:
— Не трусь, братуха, сила за нами.
От похлопывания меня повело, но на ногах я удержалась, криво улыбнулась, стараясь не думать о том, как моя щетина сочетается с улыбкой. А почему, собственно, я не могу быть симпатягой и улыбаться, как Брэд Питт? Вон товарищ вполне благосклонно на меня смотрит, значит, я не угрюмый урод.
И тут воздух в лагере задрожал, наполняясь тяжелым, пронизывающим тело гулом.
— Построение! — выдохнул, разом побледнев, мой новый знакомый. С подозрением посмотрел на меня, явно желая спросить об источниках информации, я непонимающе — на него: какое, к чертям, построение?
«Гниль мне в печенки! Чтоб меня порвало! Слизняки зеленые. Раньше начали».
Кто-то явно расстроился, а еще мы куда-то опоздали. Видимо, слинять.
«И что застыла столбом? Вали давай с ним. У вас же построение...» — с едким сарказмом выговорила веревка.
— Да пошла ты... — вырвалось у меня, и мне достался ошарашенный взгляд солдата.
— Да! Пошли мы! — тут же исправилась я.
— Синий? — догадался он, перейдя на знакомый мне язык. — Из координаторов? А почему форма наша?
Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу.
— Меньше внимания, меньше вопросов, — буркнула я, моля об одном: чтобы ни одну сволочь сейчас не занесло в ту палатку, где остался лежать труп мужика.
— Ого! — Мой статус был повышен пунктов на десять, не меньше. Из хлюпика — малый рост остался при мне — я превратилась в тайного координатора хозяев местной движухи — синих.
— Ты, наверное, и лагерь плохо знаешь, — разливался соловьем солдат, уверенно шагая куда-то. Я семенила следом, один его шаг — два моих. Потом обругала себя полной дурой и двинулась так, словно у меня на одном плече шпала, на втором бревно, в уголке рта папироса... Не хватало только музыкального сопровождения: «Распрягайте, хлопцы, коней». И мы бы зажгли...
— Держись меня, не пропадешь.
Парень явно возомнил себя главным. Ну еще бы... Перед ним хлюпик в форме с чужого плеча. Как тут не взять под крыло?
А у местных явно проблемы с братскими секторами, раз появилась надобность в координаторах, а не просто вестовых. Значит, не все гладко... Впрочем, в таком сложном деле, как война, всегда найдется сволочь, которая решит, что знает больше других и самая умная.
— Говорят, сам выступать будет!
В голосе парня прозвучало столько благоговения, точно он Анну Семенович ожидал увидеть. Мне аж неловко стало. Такая любовь, а тут я... Несведущая.
По мере нашего продвижения к центру лагеря людей становилось все больше, толкучка нарастала, разговоры тоже. Народ держался вольготно. Никакого строевого шага или приветствия старших по званию. А вот похлопывание по плечу, оклики, радостный смех я встречала почти на каждом шагу. Им бы сюда вина, закусок, и вышел бы знатный пикник.
На большой поляне мы построились. Моего знакомого от меня оттерли, я встала между двух верзил, чьи внушительные щеки свисали складками аж до шей. Зато я догадалась, зачем веревка мне щетину вырастила — чтобы не было понятно с первого взгляда, к какому виду я принадлежу. Гм, спасибо. Быть обладателем висящих щек мне точно не хотелось.
— Братья! — разнеслось над поляной, и гул стих точно по мановению волшебной палочки.
Народ замер, ловя каждое слово, словно оно было откровением.
— Нам выпала великая честь защитить свои семьи!
В прошлой жизни я ни разу не была на митингах, но слышала о них от бабушки. Зато по работе часто бывала на собраниях на заводе, и вот там пафоса было меньше, а конкретики больше.
— Вы знаете мою любовь к миру, любовь к людям, ко всем живым существам.
Толпа, заводясь, ответила восторженным:
— Да-а-а!
— Мне жаль каждого заблудшего, — распалялся невидимый мне оратор, — и я готов выполнить свое предназначение — вернуть его на тропу истины. Но те, кто пришел на наши земли, — пришли убивать. Мы противостоим не просто врагу, нам угрожают чудовища, у которых нет ни сердца, ни души. Не уничтожив их, мы не принесем мир на наши земли.
И почему мир никогда не получается принести мирным путем? Заговоренный он, что ли?
Веревка исправно переводила, боясь, что я не успею среагировать и выбьюсь из коллектива.
— Вы знаете, что я не спал ночей, принимая это горькое решение — сердце до сих пор обливается кровью, но если я вижу, что против нас поднимают меч, я вытащу свой. Отныне я такой же солдат, как и вы. Я надел форму, которая дорога и священна для каждого из вас. Я останусь в ней, пока не мы не одержим победу, ибо поражение я не переживу. Я разделю сегодня судьбу каждого из своих детей на поле боя.
Есть такое понятие — массовое сознание. Оно напоминает болото, то есть попал — засосало. Тебя словно маринуют в рассоле из пронизывающих толпу идей, лозунгов и настроений. И не важно, что ты не понимаешь, зачем тебе «хлеб и розы», или твои предки никогда не имели рабов. Тут главное не понимать, а поддерживать. В толпе ты перестаешь думать. Все подчиняется инстинкту стать частью общего. Без анализа зачем, почему, к чему приведет. Рот сам открывается выплюнуть лозунг, проорать что-то непонятное, рука тянется поднять камень и запульнуть в машину. Разрушение у нас в крови, а толпа лишь пробуждает запрятанные инстинкты. Цивилизация? Смешно. Достаточно запаха крови, чтобы мы забыли о том, что мы люди.
— Помните, у нас один путь — это победа. Один отец. Одна судьба. Одна семья и один Создатель. Мы братья!
От взорвавшего толпу вопля «Братья!» я оглохла.
Силен мужик! У меня внутри что-то восторженно отозвалось на все это братское, победное и судьбоносное. Все же секты, даже политические, опасная вещь. Мозги клинит почище наркоты.
— Братья! — скандировала толпа, расплескивая вокруг адреналин. — Отец!
На каждый возглас все дружно подпрыгивали, хлопая в ладоши над головой.
— Создатель!
Хлопок.
— Победа!
Хлопок.
«Выше, — шипела веревка, — недотягиваешь. Опаздываешь. В ритм не попадаешь. Громче хлопай!»