Мир всем

Ни до, ни после я не ела ничего вкуснее той простой речной рыбы с тонкой хрустящей корочкой, впитавшей в себя жар русской печки.
Наша память похожа на ожерелье с нанизанными на нить жизни запахами, вкусами, болезнями, радостями и страхами, где тёмные и кривые бусины несчастий перемежаются с драгоценными камушками радости, которые хочется перебирать бесконечно.
На прощание мы расцеловались с радушными хозяйками.
Всю дорогу до Ленинграда я продремала на плече у Марка, думая о том, что правильно мы съездили на розыски отца, потому что только правда даёт нам шанс понять, простить и идти дальше, не маскируя действительность за стеной лжи.
Следующей весной у нас с Марком родилась Маша, а когда на свет появилась третья дочь, мы получили просторную квартиру, где по паркету плясали солнечные лучи из большого окна, а неподалёку синела гладь широкой реки Ижоры. Через порог Марк перенёс меня на руках, и я вспомнила, как десять лет назад, несчастная и зарёванная, сидела на подоконнике ленинградской квартиры, думая, что Бог бросил меня на произвол судьбы.
Вместе с нашими детьми росло и хорошело родное Колпино. На островке Чухонка вместо деревни раскинулся чудесный парк с удобным пляжем. Принял пациентов новенький больничный городок, где Марк стал заведующим хирургическим отделением. Бараки и избёнки послевоенной поры уступили место современному жилью со всеми удобствами. Каждый раз, когда я прохожу мимо Дома культуры, вспоминаю груду чёрных развалин и хрупкую женщину в огромных валенках, которая мечтала танцевать на этой сцене. Однажды осенью я привела к ней в балетную студию среднюю дочку. Желающих девочек набралось много, весёлой стайкой они вертелись, хихикали, пытались по-балетному тянуть носочек, а старая балерина смотрела на них и улыбалась счастливой улыбкой учителя, чья мечта воплощается в учениках.
В Колпино наши дочери вышли замуж и подарили восемь внуков! Восемь! Когда я думаю о них, сердце готово петь от радости, и я молюсь, чтобы их судьбы сложились пусть трудно, но достойно и честно, и главное, чтобы они не принимали сиюминутные беды за жизненный крах, потому что несчастья частенько бывают ключиком, отворяющим двери к настоящему, а не выдуманному счастью.
Кинотеатр «Заря» на проспекте Ленина снова стал церковью Вознесения Господня, и мы всей семьёй крестили там своего первого правнука.
— Ты понимаешь, ведь это не просто так, — шепнул мне Марк, перед тем как мы переступили порог церкви, — в последний день перед её закрытием тут крестили меня, а в первую неделю после открытия мы крестим правнука!
Во время крещения Марк взял меня за руку. Я смотрела на наскоро оштукатуренные стены, ещё не покрытые росписями, на щербатый пол, помнивший шаги родителей Марка, и в моих мыслях всплыли непреходящие слова о вечности бытия: Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои [9].
Моя подруга Раечка стала геологом и осталась жить на Алтае. Её муж и сыновья тоже геологи, а внук учится в военном училище и планирует в будущем стать генералом.
Мы с Раей часто пишем друг другу письма, а недавно она попросила меня съездить на Новодевичье кладбище и прислать фотографию памятника Христа с могилы генеральши Вершининой. Наверное, кладбища имеют свойство запечатывать время в своих склепах, приостанавливая его бег. Кружа в воздухе, крупные хлопья снега мягко ложились под ноги, устилая дорожки белым пухом. На белом полотне снега тёмные стены склепов казались воротами в тайну за семью печатями. Печальный безголовый ангел склонил мраморное колено, оплакивая участь мёртвых.
К могиле Вершининой пролегала натоптанная дорожка, по которой навстречу шли две женщины. Несколько десятилетий назад у подножия памятника так же горели свечи и лежала охапка ярких бумажных цветов, и бронзовый Иисус под гранитным крестом всё так же спокойно стоял, опустив взор долу.
Тишина кружила над кладбищем, подобно метели, наполняя душу покоем и воспоминаниями. Я положила на холодный гранит букет алых гвоздик. Я не знала, где могилы мамы и бабушки, поэтому сказала им отсюда, уверенная, что они расслышат:
 
— Мама, бабуся, я помню о вас и верю, что вы сейчас видите меня. И знайте, что отца я простила и не жалею ни о чём.
Слёзы непрошено потекли по щекам. Я их не вытирала, чувствуя незримое присутствие моих дорогих людей. Хотя мне больше семидесяти лет и я давно старше мамы с бабусей, я навсегда осталась для них ребёнком, которого надо учить и оберегать.
Память воскресила запах бабусиных духов и её слова, сказанные мне на выпускном балу в педагогическом техникуме:
— Теперь ты не имеешь права раскисать. Ты не просто учительница, ты — Первая учительница, которая обязана учеников любить, учить и жалеть. Да, да, жалеть, потому что жалость — это не охи и вздохи, а возможность вытолкнуть себя из привычного уюта, протянуть руку и помочь.
— Бабуся, я тебя не подвела. Я всю жизнь проработала в школе. Мои дети разлетелись по всей стране, и я знаю, что в каждом из них есть частичка моей души. Я старалась, чтобы они выросли добрыми и умными, чтобы умели жалеть и прощать. И ещё, я всегда молюсь о мире.
Снегопад прекратился, высвечивая небо узкой полосой холодной синевы. Сфотографировав памятник в нескольких ракурсах, я неспешно повернула назад, в сторону куполов Казанской церкви. Монастырь недавно возвратили верующим, и он ещё стоял в запустении, но службы уже велись. Выход с кладбища выводил сразу к церкви. Чтобы войти в притвор, мне пришлось отстоять маленькую очередь. Хотя внутри народу было густо, пространство казалось наполненным солнцем и воздухом. Плыл мягкий запах воска и ладана, горели свечи, пламенными каплями отражаясь на красках икон. Молодой батюшка в светлой ризе поднял руку, призывая ко вниманию, и провозгласил то, что составляет главную суть человеческой жизни:
— Вонмем! Мир всем!