Зима 1238

Но уже на следующий день, когда едва ли половина туменов Батыя ушла на север, татары успели закончить и двойную линию вмороженных в землю надолбов, опоясавшую всю северо-восточную стену и протянувшуюся до берегов Оки, и уже практически закончили собирать пороки – вон они, высятся за преградой! А рядом с камнеметами расположилась и многочисленная охрана осадных орудий…
И все же именно этой ночью князь решился на вылазку. Ибо если не сегодня, то уже никогда! Юрий Ингваревич хорошо запомнил слова порубежника Егора об опасности татарских пороков, теперь он и сам ее отчетливо понимал… Как и то, что лиши поганых камнеметов, и им нечем будет сломать крепостные стены! А пытаясь забраться на них, они быстрее умоются кровью, чем войдут в Рязань!
Нужно лишь сжечь пороки, закрытые от врат крепости надолбами, охраняемые многочисленной бдящей охраной. Вон среди костров изредка мелькают фигурки прохаживающихся, чтобы не замерзнуть, дозорных… И потому князь решил действовать наверняка!
Половцы ведь нередко роднились с русичами, порой гибких и стройных станом, горячих в любви жен-половчанок приводили с собой из похода вой. Порой из полона возвращались бабы с приплодом или рожали после того, как их снасильничали степняки… Бывало всякое, в том числе и настоящие, крепкие браки по любви. Так или иначе, но в порубежье жило много мужей с половецкой кровью в жилах, воспитанных русичами как воины и защитники от разбойного соседа. Внешне похожие на степняков, нередко перенимающие искусство боя кочевников, их одежду, выучившие их язык… И среди отступивших с князем ополченцев порубежья хватало подобных ратников!
Этим днем из числа ополченцев и дружинников отобрали полторы сотни похожих на половцев воев, знающих язык, обрядили их в имеющиеся в городе одежды степняков или похожие на них. Вооружили саблями, вогнутыми внутрь степными щитами, выдали бурдюки с льняным маслом, да каждому выдали по огниву. Вечером ряженые ратники прошли подземным ходом, а уже ночью они должны были войти в лагерь с восточной его оконечности! Там, где к кибиткам и шатрам кочевников практически вплотную прилегает лес… И если им все удастся, ратники под покровом тьмы должны незаметно прокрасться сквозь стоянку поганых к порокам и поджечь их!
Вот только сквозь охрану столь малое число воев (а ведь для незаметного прохода по лагерю оно наоборот избыточно!) не пробьется. И потому ее нужно обязательно отвлечь…
Из Рязани за внешний обвод стен ведут два подземных хода, как и в большинстве крепостей русичей. Один – к воде, второй – далеко за пределы града, чтобы успеть спасти княжескую семью. Вот он кончается как раз в лесу, подступающем к стоянке поганых, и им же сегодня провели смертников, ясно понимающих, что после поджога пороков им вряд ли удастся вырваться за линию надолбов…
Вторым же, ведущим к крутому обрыву Оки у западной стены, вышли две сотни дружинников-пешцев с лыжами. Как только подобравшиеся к порокам вой подадут сигнал факелом – трижды проведут полукругом над головой, – гриди на лыжах последуют к заграждению.
Надолбы напротив пороков идут сплошной стенкой без проходов, но они ведь не вкопаны в землю, а всего лишь вморожены в снег! Выломать их, как можно скорее сделать брешь в ограде – и тут же в атаку пойдет тысяча конных дружинников, сейчас терпеливо дожидающихся сигнала внизу, у ворот! Они вместе с истцами прорвутся за колья, свяжут боем охрану пороков (возможно, даже сами успеют что-то сжечь), но главное, отвлекут нехристей! И когда ряженые в половцев русичи побегут к камнеметам, никто не подумает, что это враг – поганые примут их за своих, за поспевшую на выручку подмогу! И так будет, пока не загорится первый камнемет… Лишь бы только сумели пройти незамеченными по лагерю, лишь бы только не проявили себя раньше времени, подбираясь к порокам…
Но словно в ответ на самые страшные опасения князя, он вдруг отчетливо разобрал чей-то протяжный, пронзительный крик боли, раздавшийся со стороны татар! И в считаные мгновения стоянка захватчиков стала оживать испуганными воплями и ревом поганых, первым лязгом скрещенных клинков… Заметались фигурки дозорных у костров отдыхающей охраны пороков, стали вскакивать на ноги вороги, и, скрипя от бессильной злости зубами, Юрий Ингваревич крикнул Яромиру, бодрствующему на обламе башни:
 
– Давай сигнал пешцам! И передай приказ всадникам, пусть готовятся!
Уже понимая, что задумка его не удалась, князь все одно решил атаковать! Может, отвлеченные возней в лагере защитники камнеметов не сразу поймут, что началась вылазка из крепости? Потекли томительные минуты ожидания – и ведь действительно отвлеклись на начавшийся было короткий, отчаянный бой тургауды (именно своим гвардейцам Батый доверил стеречь манжаники и вихревые катапульты), проглядели стремительный рывок лыжников к надолбам… Да и расстояние от заграждений до крепостной стены всего-то четыре сотни шагов, преодолеть недолго!
Но как только вой начали выламывать колья, скоро облачившиеся в худесуту хуяг монголы принялись бить по ним из составных луков да метать в сторону русичей горящие головешки. Те, упав на снег, затухают не сразу, какое-то время давая слабый, мерцающий свет, вырывающий из темноты мечущихся вдоль надолбов дружинников… И лучшие лучники во всей орде, гвардейцы-хорчины умудряются даже при столь тусклом освещении находить цели! А выпущенные ими срезни на близком расстоянии пробивают кольчуги…
Но покуда разгорается бой у линии надолбов, уже заскрипели вороты, и опустился вниз подъемный мост надвратной башни. Раскрылись створки, и загрохотали по толстым бревнам сотни копыт! Вылетела из крепости дождавшаяся своего часа старшая дружина, устремилась к заграждению, где уже появились первые, пока узкие проходы, в коих сошлись лицом к лицу тургауды и пешие гриди! Неистово рубят друг друга в хаотичной схватке лучшие вой обеих ратей, и ни одна сторона не может взять верх – отчаянной храбрости русичей противостоит холодная монгольская ярость! Ударом на удар отвечают друг другу гвардейцы, и только сраженные падают на забрызганный кровью снег… Однако ведь ширятся же бреши в надолбах, ширятся!
Четыреста шагов для тяжелого галопа всадников – это ведь не более восьмидесяти ударов сердца, практически ничего! Выпущенной из лука стрелой долетели гриди с уже зажженными факелами до проходов, и каждый сотник загодя затрубил в боевой рог, предупреждая соратников, чтобы успели уйти с пути… Кто-то успел, а кто-то и нет, но, сбивая порой и замешкавшихся русичей, дружинники протаранили преградивших им путь поганых, втоптали в снег хваленых тургаудов копытами тяжелых жеребцов!
Неистово, бешено рубят русичи спешенных монголов чеканами и саблями, крушат черепа врагов шестоперами, сгоряча не ощущая собственных ран! А их соратники подгоняют жеребцов шпорами, бросают на манжаники бурдюки с маслом, кидают на них зажженные факелы… И вот уже загорелся один порок, второй, третий, а пешцы все еще бьются за надолбы, расширяя проходы, и уже спрыгивают всадники из седел, стараясь помочь своим!
Впрочем, полсотни лучников на лыжах побежали дальше, вдоль заграждения… Они докатились до вихревых катапульт и там, быстро разведя костерок из запасливо прихваченного с собой сушняка, подожгли стрелы, заранее вымоченные в сере! И первый же залп их обрушился на ближний камнемет, запалив его в считаные мгновения…
Но уже не сотни – тысячи поганых бегут к лошадям, уже вся ханская гвардия скачет к месту схватки! А кюган тургаудов, защищающих требушеты и катапульты, отвел назад стрелков-хорчинов и в свете трех из пятнадцати горящих манжаников приказал им бить по скакунам русичей! У многих ратников грудь верного коня защищена кольчужной попоной или даже дощатой броней, но срезни пробивают кольчуги, находят уязвимые места на незащищенных боках животных, и всадники падают вместе с лошадьми… Вскоре накрыли монгольские лучники и воев, ударивших по вихревым катапультам. Те сами выдали свое положение зажженными стрелами да костром, и в ответ вскоре хлестнул по ним град срезней, быстро выбивая дружинников…