Десятое Блаженство (СИ)

— Могу добавить, — разлепил я губы, — что его убило осколками гранаты из РПГ-2, а взрыв обрушил песок — и похоронил Дерагази.
— Собаке — собачья смерть, — тяжело упали Наташины слова.
[1] В сербском языке слово «товарищ» звучит, как «друг». «Друже» — это обращение в звательном падеже.
  
Глава 4
 
Среда, 26 марта. Поздний вечер
Израиль, окрестности Беэр-Шебы
— Хороший сюжет, — одобрительно кивнула Гребешкова, и добавила со смешной гордостью: — Я первая читаю Лёнины сценарии! Даже делаю пометки на полях… Да нет, ничего серьезного, просто правлю иногда речь персонажей. Вот, скажем, роль простой деревенской бабы — и вдруг она говорит академическим языком! Ну, не может же быть такого? Согласитесь!
— Соглашусь, — улыбнулся я, подбрасывая в костер пучок сухих веточек акации. Те разом вспыхнули, занялись, расширяя колеблющийся круг света — и сдвигая, уплотняя тьму.
Огонь горел и в самом лагере, и окрест — разбрелась киноэкспедиция, романтический настрой одолел…
Хотя причем тут романтика? Ближе к ночи стало реально холодно — пустыня остывает быстро. А живое пламя не только греет, но и манит, зачаровывает.
Люди тянулись к колыханью пляшущих протуберанчиков, так уж издревле повелось — у костра ночуешь без опасу, хищные твари стороной обходят «огненный цветок»…
— Знаю, интеллигенция морщится от местечковых выражений… — развивала свою тему Нина Павловна, зябко кутаясь в наброшенную на плечи куртку. — Ну, так в них же самый сок! Цветенье языка! Даль, почему-то, не стеснялся простой речи, а сейча-ас… — она обреченно повела кистью. — Как не откроешь нынешние словари — сплошной гербарий!
— Усушка и утруска, — хмыкнул я.
Тут дверца «штаб-салона» распахнулась, вытягивая длинный желтый отсвет, и жалобный голос Гайдая воззвал:
— Нинок!
Гребешкова тотчас же подхватилась, добродушно и чуть смущенно бурча:
— Ничего без меня не может… Иду-у!
Поворошив прогоревшие ветки, я осмотрелся, но моих девчонок не углядел. И отправился на поиски.
Больше всего народу собралось у притухшего костра, что разжигали между стоянкой и лагерем — «звезды» да «старлетки» пекли картошку. На белом фоне палаток я различил демонический силуэт Мсряна, осиянный зловещим багрецом тлеющих углей, и фасонистый профиль Самохиной. Кто-то бубнил:
— Раньше я смеялся над бабушкой — она свято верила в жизнь вечную и бессмертье души. А теперь я ей завидую…
— Да чему там завидовать? Тренькать на арфе и лицезреть лик Господа бабушке твоей все равно не доведется — и руки, и глаза останутся с бренным телом!
— А-а! Да не оттого зависть, что она в рай попадет, а я… хм… в другое место. Просто баба Тома не боялась смерти, и померла с улыбкой!
— А тебе страшно?
— А тебе?
— Еще как! Что ж ты хочешь… Небытие пугает!
— А я вот тоже верю… Немножко.
— Душа — это информация!
— Анечка, инфы без носителя не бывает!
— Здрасьте! А радиоволны?
— Так это и есть носитель!
— А-а… Ну, да, вообще-то…
— Ух, горяченькая!
— Да подожди ты, сырая ж еще!
— Норма-ально! Эх, маслица нету… Сейчас бы располовинить картошечку — и ломтик внутрь! М-м…
— Да ты у нас гурман!
— А то…
Обойдя дружную компанию, я перевалил песчаный холм, шелестевший пучками иссохшей травы, и улыбнулся — у небольшого трепещущего костерка сидела Наташа. Слабое пламя то высвечивало красивое лицо, то нагоняло на него тень.
Подкравшись, я опустил руки на плечи Талии. Подруга даже не вздрогнула, лишь прикрыла ладонями мои пальцы.
— Грустим? — я присел рядом на округлый, словно окатанный в реке камень, ноздреватый и все еще отдававший накопленное за день тепло.
— Чуточку, — Наташа легонько приткнулась к моему плечу. — Дерагази… Это было так неожиданно… Изя обметал мумию, а я весь процесс на камеру снимала, как только не выронила… — длинно вздохнув, она сокрушенно покачала головой. — О, как же я хотела встретить этого мерзавца раньше — и выговориться, выкричаться! А теперь… А что теперь? Всё уже… Зато в душе столько мути поднялось, и никак не осядет…
 
Мой вздох был полон непритворного сочувствия — знаю, как оно бывает по жизни. По двум жизням…
Я обнял Наташу за плечи, вглядываясь в потемки. Хамсин, вроде, утих над Беэр-Шебой — зловредная пыльца рассеялась помаленьку, и проглянули звезды.
Зря пустыню обзывают унылой, нет, есть в ней и красота своя, и даже очарование. А уж какая ночью опускается тишина — небывалая, неземная…
«Ну, только не в эту ночь!» — шорохи и веселые смешки выдали чье-то приближение.
— Не пугайтесь, — сказала тьма голосом Инны, — это мы!
— Учтите, сидячих мест нема! — отозвался я строгим голосом кондуктора.
— А мы с собой принесли! — хихикнули в ответ.
Рита с Инкой примостились на хлипкие фанерные ящики.
— Хорошо сидим!
— Мы, вообще-то, Наташку искали, — «главная жена» осторожно заерзала на шатком седалище. — А то пошла-а куда-то, одна, и вся такая подавленная…
— Как пюре, — натужно пошутила Талия.
— Это ты из-за этого… — вполголоса спросила Инна. — Из-за Дерагази?
— Да наверное… — промямлила Наташа, непроизвольно напрягаясь. — Представляете, я до сих пор «Лезвие бритвы» не читала! Так только, пролистала местами… Как попадется его паскудное имя, так у меня внутри всё прямо переворачивается!
Она смолкла, и в зыбкой тишине были слышны лишь смутные голоса за холмом, да потрескивание костра. Я крепко задумался, глядя на пламенеющие язычки, а Ивернева заговорила, глуховато и негромко:
— Мама рассказывала, как Ефремов приезжал к нам… Целый вечер просидел, всё выспрашивал — и записывал в тетрадь. Мамулька ничего не скрывала, просила только, чтобы Иван Антонович изменил в романе ее имя… Впрочем, вру — ни писателю, ни даже мне она так и не открыла, как Дерагази сумел завлечь ее в свои темные дела. Моя мама… Она сама родом из сибирских казаков с Алтая, из Шерегеша. И звали её вовсе не Наталья Черных, а Таисия Абрамова…
Наташа отстегнула подвеску, и протянула мне.
— Те самые серые камни… Князь Витгенштейн купил эту вещь у Денисова-Уральского… Только автор «Лезвия бритвы» немного напутал. Я читала пролог, там он пишет, что подвеску украшал ярко-желтый топаз, а это неверно… — Талия проговаривала слова замедленно, словно оттягивая неизбежное признание. — Тот ювелир… Он использовал только русские самоцветы, а желтые топазы добывают в Бразилии. Здесь вот — уральский гелиодор. Красивый, правда? Его еще «золотым бериллом» называют…
Я задумчиво держал украшение на ладони, покачивая так, чтобы слабый свет костра преломлялся в гранях — крупный гелиодор будто копил в себе чистое янтарное сияние, а льдистые серые кристаллы рассыпали неожиданно теплые выблески.
Давняя тайна Наташки, мучительная для нее, взволновала меня. Войти в соприкосновение с живыми героями любимой книги! Каково? Ты-то держал их за прекрасную выдумку, а они — живые, чувствующие радость и боль!
Сдерживая эмоции, я жадно внимал Наташе.
— Мама реально приехала в Ленинград… году так в пятьдесят пятом — поступать в ЛГПИ, где ей и промыл мозги «археолог» Вильфрид Дерагази, — проговаривала подруга голосом, немного отстраненным, словно вчуже. — Он тогда добыл для мамы липовый паспорт на имя Натальи Павловны Черных, и велел втереться в доверие к Мстиславу Иверневу… Проникнуть к нему на квартиру и похитить дневники его отца, умершего в блокадном сорок втором.
А дальше, как и в романе, что-то в сказочке пошло не так. Мстислав Максимилианович понятия не имел, что был паранормом, а «Тата Черных» тем более не знала про доставшуюся ей по наследству «закладку» в геноме. Факт в том, что, лишь встретившись взглядами, они оба испытали дофаминовый шок такой силы, что противостоять ему было невозможно…
Я молча кивнул, отлично помня ту нещадную тягу к Наташе, что мучала меня. Мои ноздри дрогнули, словно улавливая чудный аромат «кофе по-бедуински». Какое счастье, что Наташа переложила тогда запретные прянности! Или дело вовсе не в «эликсире любви»?..