Бессмертный избранный (СИ)

— Шудла, ты говоришь как предатель, — говорит он. — Это всего лишь побережники. Кочевые племена. У них нет армии. У нас есть. Они в трех сотнях мересов отсюда, и Асклакин уже отправил своих воинов им навстречу.
— Жители предпочтут уйти, нисфиур, — повторяет Шудла. — Если ты обещаешь вернуть магию через два Цветения, многие предпочтут уйти и дождаться.
Он прав и неправ одновременно, но я не могу не думать о его словах. Проливать кровь или отдать свою судьбу в руки мага, который все исправит — стоит только немного подождать? Воины пойдут на смерть по приказу нисфиура, но люди из приграничных деревень вряд ли станут подвергать свои жизни опасности, зная, что все и так вернется на круги своя.
— Мирное население всегда предпочитало отсиживаться в норах, — говорит правитель. — Мы справимся без них.
— Но тогда с нами были маги, — возражает Шудла. — Теперь их нет. Мы шесть Цветений не воевали, мы не знаем, на что способны без магов, правитель. Нам нельзя надеяться только на себя.
Он хочет сказать что-то еще, но тут Инетис издает странный звук и падает лицом на стол. Голова ее ударяется о каменную столешницу с такой силой, что, кажется, я слышу хруст костей. Шудла замирает с открытым ртом, отец в ужасе смотрит, как по камню ползет к карте струйка алой крови.
Цилиолис подскакивает к сестре, пытается ее поднять, обхватив за плечи, но не может — слишком сильно дрожат его руки, и Инетис снова стукается головой о камень с мерзким звуком, от которого у Шудлы зеленеет лицо.
— Травника, быстро! — рявкает отец.
Я отстраняю Цилиолиса и осторожно поднимаю Инетис за плечи. Она стонет, ее глаза закрыты, по лицу течет кровь из разбитого лба.
— Ты, — рычит отец на Цилиолиса. — Ты же травник, сделай что-нибудь.
Инетис тяжело дышит и пытается что-то сказать, но губы шевелятся беззвучно, словно она лишилась голоса. Она сжимает мою руку — очевидно, не понимая, что делает, и снова глухо стонет.
— Нужно вынести ее на воздух, — говорит Цилиолис. Он поднимает на меня испуганный взгляд, и я делаю то, что должен сделать — я поднимаю Инетис на руки. Ее голова падает мне на грудь, и с губ снова срывается стон. Моя рубуша в ее крови, но сейчас мне не до этого.
В зал влетает травник — немолодая женщина с длинными, почти до пола, вьющимися волосами. Она мгновенно оценивает происходящее, кивает нисфиуру, оборачивается к нам.
— Несите ее наружу! — приказывает она, окинув Инетис взглядом. Ей все равно, что я фиоарна, она видит только женщину у меня на руках. — Немедленно!
Развернувшись и взметнув за собой шлейф волос, женщина бросается прочь. Мы — следом за ней, по темному коридору, который выводит в широкое крыло дома — туда, где находятся сонные работников.
— О-о-о, — тяжело стонет Инетис. Я едва успеваю остановиться, когда она хватает меня за плечи. — Отпусти. Отпусти меня!
Она почти спрыгивает с моих рук, едва не упав, подбегает к окну, и я слышу, как ее тошнит. На глазах охраняющих дом стражников, на глазах толпы. Правитель будет в ярости, когда узнает.
Цилиолис подходит к сестре, но она отмахивается от него, не позволяя себя коснуться, и снова перегибается пополам.
— Уйди! — хрипит Инетис. — Уйди.
Ему остается только беспомощно стоять рядом — беспомощно, потому что нести ее на руках он не в состоянии. Я терпеливо жду, травник отца — тоже, переводя взгляд с меня на Цилиолиса и обратно.
— Фиоарна, — наконец, решается она ко мне обратиться.
— Син-фира носит ребенка, — говорю я ей то, что вскоре узнает вся Асморанта. — Сделай все, что нужно.
Травник кивает. Мы дожидаемся, пока Инетис не становится лучше, и я снова готов взять ее на руки, но теперь она смущена и не позволяет мне себя нести. Ее синие губы крепко сжимаются, она отталкивает мою руку.
— Я дойду сама.
— Не глупи, — говорит Цилиолис. — Ты едва стоишь на ногах, ты ударилась головой.
— Я дойду сама, — упрямо повторяет она.
Она позволяет брату держать себя за руку, другой рукой опирается о стену. Мне нечего здесь больше делать. В сердце неспокойно и мне совсем не по себе, особенно при взгляде на окровавленное лицо Инетис, но я должен узнать, что решили отец и его приближенные.
 
Я возвращаюсь в зал, но разговор уже почти закончен.
Отец выслушал нас, но решение принял свое собственное — то самое, о котором говорил сначала.
Выставить против побережников вооруженные отряды обученных воинов.
Отослать людей с приграничья вглубь страны, дать им кров и еду, и если понадобится — деньги.
О магии не говорить. Ни словом, ни звуком не упоминать о том, что она вернется на земли Асморанты.
Я говорю ему о том, что Инетис занимается травник, но отец не слушает меня. Он смотрит в окно, за которым волнуется толпа, и проходит мимо меня, к выходу. Скоро я слышу его зычный голос, перекрывающий гул толпы.
— Возрадуйся, Асморанта! — говорит он. — Мой сын и наследник вернулся ко мне!
31. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
Я хочу только одного — чтобы меня оставили в покое. Травница приносит какой-то горький отвар от тошноты и старательно уверяет меня, что он не повредит ребенку, но я отказываюсь его пить. Она не маг. В ее отваре нет целебной силы. Она не может мне помочь.
— Уходи, — говорю я, — я хочу побыть одна.
— Позволь осмотреть тебя, син-фира, — говорит она и тянется к моему животу, но я приподнимаюсь на постели и кричу так, что наверняка слышно снаружи.
— Я сказала, уходи!
Я не дам ей дотронуться до себя. Я никому не позволю себя трогать, по крайней мере, сейчас, пока желудок скручивается узлом и к горлу подкатывает кислая рвота. Я хочу, чтобы меня оставили одну, чтобы я могла свернуться в клубок на постели и обхватить себя руками.
— Я позову правителя, — говорит травница.
Я закрываю глаза. Сердце стучит где-то в голове, меня прошиб липкий пот. До меня едва доходит смысл ее слов, я едва слышу, как она уходит.
Я пытаюсь взять себя в руки и понять, что происходит. Утренние недомогания беспокоили меня и с Кмерланом, но не так рано и не так сильно. Уже после трапезы мне стало дурно, и пришлось едва ли не бегом убежать к себе. Я положила на лоб холодную тряпку, подышала воздухом, высунувшись из окна, и мне стало немного полегче.
Но не стоило идти на это собрание в зале. Я потеряла сознание на глазах у кучи мужчин, и Серпетису пришлось унести меня из зала на руках. Какой позор.
Наверняка Мланкин в ярости. Травница сказала, что позовет его, и почему-то я чувствую, что он послушает ее зов.
Я усаживаюсь на постели и приглаживаю руками волосы. В сонной прохладно — из раскрытого окна тянет ветерок — но мне по-прежнему жарко, и на лбу то и дело выступает пот. Я вытираю его полотенцем, которое принесла травница. Чаша с отваром стоит у изголовья кровати, но она так же мертва и молчалива, как камень, на котором стоит. Я не буду пить мертвую траву. Мне это не поможет.
Одежда тоже пропитана потом, и я скидываю с себя корс и штаны-сокрис и переодеваюсь в чистое. Я уже завязываю кушак, когда в сонную, едва не сорвав прикрывающую проход шкуру, врывается Мланкин.
За ним по пятам следует длинноволосая травница.
Мланкин останавливается у входа, делает два шага вперед, и на какое-то мгновение я переношусь в прошлое. На нем та же самая одежда, что и в тот день, когда он сказал, что считает себя свободным от данного мне слова, и я больше ему не жена.
И с каждым мгновением, проведенным в его доме после возвращения, я все яснее понимаю, что так и есть.
Пусть союзы в Асморанте и не расторгаются по желанию мужа или жены — даже если это желание фиура, я не жена ему больше, а он мне больше не муж. Я лишь мать его ребенка и незваная гостья, которую ему придется терпеть по воле Энефрет до конца Холодов.
— Как вижу, ты уже оправилась от своего припадка, — говорит он, и я чувствую, как загораются от этих резких слов щеки.
— Как вижу, ты с готовностью прибежал защищать свою новую травницу, — огрызаюсь я, не в силах сдержаться. — Что еще ты готов сделать по первому ее слову?