Бессмертный избранный (СИ)

Я поворачиваюсь к ней, и на ее лице столько сострадания, что, кажется, вот-вот польются слезы. Она протягивает руки, раскрывая объятья, но я не готов играть в ее игру. Я прячу стаканчик в карман корса и в растерянности гляжу по сторонам.
— Это твой дом? — спрашивает Цилиолис.
Я только молча киваю. Если он скажет хоть слово с усмешкой, я просто убью его.
Я пытаюсь сориентироваться, понять, где была дверь и с какой стороны мне нужно искать печать. Но вокруг столько воспоминаний, что я не могу думать ни о чем. Даже слова Энефрет кажутся мне просто словами, хотя она говорит о моем будущем.
Предопределяет его, хоть и не так резко, как маг у костра.
— У нас было одно окно, на восходной стороне, — бормочу я себе под нос. — Печать может быть или там, или у порога.
— Поторопись, Серпетис, — повторяет Энефрет. — Нам нужно спешить.
Неподалеку от меня валяется лопата с обгоревшим черенком. Это явно не отцовская, как она оказалась здесь, я не знаю. Я берусь за лопату и после первой же попытки вскопать землю натыкаюсь на что-то твердое. Это большой камень. Я готов отступить, но Энефрет говорит мне, что надо продолжать, и я подчиняюсь ее мягким словам.
Не знаю, почему.
Я обкапываю этот камень с трудом, вспотев и запыхавшись. Он огромный, и нам не поднять его даже вдвоем с Цилиолисом. Энефрет подходит ближе и, когда я уже готов позвать Цилиолиса на помощь, просит отойти.
Она наклоняется, и черные волосы жидкой рекой текут по ее спине. Она по-прежнему обнажена, но теперь ее нагота меня не трогает. Как будто так она и должна выглядеть…
Энефрет кладет руку на камень и замирает. Земля начинает расходиться в стороны, осыпаться, шуршать, шептать что-то тихое, но зловещее.
— Ты маг земли! — восклицает за спиной Цилиолис.
Земля расходится, и вскоре камень уже сидит в глубокой яме. Энефрет поднимается, не отпуская руки, и камень поднимается тоже. Он словно прилип к ее ладони. Энефрет взмахивает рукой, и камень размером в две моих головы легко улетает прочь. В образовавшейся яме я вижу железную шкатулку.
— Нет, — говорит Энефрет Цилиолису, пока я тянусь за шкатулкой. — Я не маг земли. Я ее создатель. Я бог.
19. ПРАВИТЕЛЬНИЦА
— Пожалуйста, выпей моей крови, — говорит Уннатирь.
В глиняной чаше закручиваются вихрями маленькие водовороты, пляшет, растворяется в воде ярко-алая капля. Пальцы Унны покрыты рубчиками от бесчисленных уколов, и ей приходится несколько раз колоть зубом тсыя кожу, чтобы пошла кровь.
— Здесь повсюду моя кровь, — говорит она, обводя рукой вокруг. — Ты можешь отравиться. Пожалуйста, Инетис, выпей.
Я знаю, что так положено, но мне противно. Закрыв глаза, я беру чашку в руки и подношу к губам. Это всего лишь мой разум играет со мной, но мне кажется, я чувствую исходящий от воды терпкий запах. К горлу подступает тошнота, я качаю головой и отставляю чашу прочь.
— Нет. Прости, я пока не могу. Надо собраться с духом.
Она кивает и отворачивается к очагу, на котором кипит бульон из крабов-пискунов. Утром, пока я еще спала, Унна наловила их, разделала и теперь готовит нам трапезу.
— Куда ушли Мастер и Фраксис? — спрашиваю я. Вопрос так и вертится на языке, но я все ждала, что она сама скажет. Терпения мне не хватило.
— У Мастера есть дела в лесу, — коротко отвечает Унна. — О Фраксисе я не знаю. Я не видела его раньше.
Она снимает ложкой навар и стряхивает прямо в пламя. Огонь коротко трещит. Унна поворачивается к раскрытому окну и смотрит куда-то вдаль. Я замечаю вспухшие длинные царапины на ее руке.
Царапины от человеческих ногтей, идущие от локтя и до запястья. В свете пламени очага они кажутся почти черными.
Мастер и Фраксис говорили о ней в тот день. Клетки. Она была в клетках — и выжила, и не сошла с ума, хотя чарозем наверняка пытался овладеть ее разумом. Он всегда пытается.
— Мастер и Фраксис вернутся завтра, — говорит Унна, снова глядя на меня. Она замечает, что я гляжу на ее руку и быстро опускает рукав рубуши, прикрывая царапины. — Не смотри.
— Что случилось с тобой в клетках? — спрашиваю я.
 
— Не то, чего бы я хотела, — говорит она. — Что случилось с тобой, Инетис? Почему правительница Асморанты здесь, а не дома, с мужем и ребенком?
— Не то, чего бы я хотела, — говорю я.
— Выпей моей крови, — напоминает она.
Я подношу чашку к губам, послушно, как ученица. Запах как будто стал еще сильнее. Задержав дыхание, я одним глотком выпиваю воду с каплей крови отшельницы, мага крови и воды, ученицы Мастера, Уннатирь. Вода обжигает горло ледяным холодом, спускается в желудок — и мой живот пронзает сотней острых игл. Я сжимаюсь на лавке, обхватив себя руками и закрыв глаза. Прохладная рука ложится на мой лоб, голос Уннатирь быстро что-то шепчет, но мне не становится лучше. Я наклоняюсь и открываю рот, из которого обильно течет слюна.
Унна подставляет чашку мне под подбородок, гладит меня по голове.
— Сейчас пройдет. Кровь и вода по жилам текла, кровь налево, вода направо, кровь и вода жизнь несла, кровь не отрава. Кровь не отрава. Кровь не отрава.
Жжение в животе постепенно затихает, я могу дышать и могу открыть глаза. Унна убирает чашку, отставляет ее на стол и смотрит на меня, повторяя последние слова.
— Хорошо, Инетис. — Я киваю, когда боль отступает, и Унна замолкает. — Теперь все хорошо. Моя кровь не опасна для тебя.
Она снова возвращается к очагу, помешивает бульон. Берет из кучи у очага ягоду фуфра и начинает ее чистить, изредка морщась от боли в руке. Кожу наверняка тянет, я вижу, как царапины вспухают, а потом корочка на одной из них лопается, и наружу показывается капелька крови.
— Позволь, я сделаю, — говорю я. Я ношу ее одежду, ем и сплю в ее доме. Мне не хочется быть обязанной еще больше, если она заболеет потому что рана не сможет зажить. — Я умею.
Унна смотрит на меня и поднимается с корточек, чтобы молча отдать мне нож.
Я так давно не чистила фуфр, не резала морковь, не мочалила суповину. Как будто все это было в другой жизни, которую Инетис потеряла в тот день, когда вошла в сонную Мланкина шесть Цветений назад. Руки не сразу вспоминают, как правильно держать фуфр, и я пару раз чиркаю ножом по пальцу.
Унна не сидит, глядя на меня. Она занимается другими делами — подметает пол, проверяет связки трав в углах, заглядывает в стаканчик с солью, чтобы удостовериться, что ее достаточно.
Я забрасываю порезанный фуфр в бульон и добавляю длинные волокна суповины. По дому плывет запах, он напоминает мне запах супов, которые так часто готовила мама.
Это были не просто супы, а настоящие травяные отвары. От простуды, от черномора, от больных зубов, для глаз и для ноги, для силы и для быстроты ума. Папа смеялся, говорил, что мама готовит нас для похода через пустыню, не иначе. Мама тогда указывала на мои вечно покрытые синяками руки и спрашивала отца, устраивает ли его цыпленок вместо дочери.
— Инетис синюшна той самой благородной синевой, которую так любят в Шембучени, — говорил папа. — У тамошнего наместника растет сын…
— Я не пущу свою дочь к этим лягушкам болотным, — возражала мама. — Дышать вонью, жить в сырости? Нет уж. Инетис, доедай, я подолью тебе еще супу.
— Ты, кажется, из Шембучени? — спрашиваю я Унну, когда она заносит с улицы высохшее белье — и мою ночную одежду, увидев которую, я краснею.
Она кивает, складывая одежду в стопки на столе, который уже успела вымыть после утренней трапезы. Рубуша и корс Мастера, ее собственные рубуша и корс. Она складывает корс и задумчиво гладит ткань рукой, как будто что-то вспоминает.
— Да, — наконец, отвечает. — Родилась я там.
— Ты не была дома с тех пор, как стала ученицей?
Унна смотрит на меня и молча качает головой. Лучи солнца скользят по шраму, он кажется настоящей трещиной на ее приятном лице.
— А это откуда? — Я провожу пальцем по своему лицу.
— Ударилась. — Она пододвигает в мою сторону аккуратно сложенную ночную одежду. — Это твое. Пока ты будешь носить мою одежду. Мастер не сказал мне, как долго ты здесь пробудешь, поэтому я пойду пока устрою тебе постель. Я не могу постоянно спать на полу, будем меняться.