Бессмертный избранный (СИ)

Вся палатка лекарей и мы втроем рассматриваем обнаженное тело при свете полной луны Черь. Оно кажется мне распухшим, и не мне одной, и пока мы оглядываем черноту вокруг еще сочащейся гноем раны на его руке, распухает еще больше.
Опухоль на руке едва дошла до локтя. Глея сказала, что юноша просто не проснулся, перестал дышать, и заметили они его смерть далеко не сразу. Я молчу, думая о ее словах, о том, что все в палатке, кроме троих — укушенные, а значит, смертей будет больше, если мы не поймем, с чем имеем дело.
Цилиолис первым замечает неладное. Он дергает меня за плечо и заставляет отступить от тела, из-под которого течет какая-то темная жидкость. Запах стоит такой, что мне приходится зажать рот рукавом, чтобы не окатить вечерней трапезой стоящих вокруг.
— Что это такое? — успевает спросить одна из лекарок, когда с громким хлопком тело лопается, выпуская облако желтого дыма. В безветренной ночи вонь мгновенно накрывает нас удушливой волной, заставляя задохнуться.
Я оказываюсь в числе тех лекарок, чьи желудки все-таки не выдержали и сдались. И пока я жую снег, чтобы прогнать терпкую горечь во рту, и не дышу, чтобы снова не вывернуться наизнанку, обладатели желудков покрепче видят первые признаки надвигающейся беды.
— Зовите воинов, которые могут держать в руках лопаты. Быстро! — отдает указание Цилиолис, и я поворачиваюсь к телу, от которого торопливо и испуганно отступают пришедшие за разгадкой этой смерти.
Из сдувшегося, словно лишившегося костей тела выползают на белый снег светящиеся зеленые черви. Я их знаю. Я слишком хорошо знакома со смертью, которую они несут.
Это черви-шмису, а значит, в Асморанту пришла настоящая беда.
Лопаты быстро разбрасывают снег, так же быстро воины разводят костер, в который бросают отвратительно мягкое тело. Червей собирают в большое ведро и тоже засыпают в огонь, и я слышу, как они трещат, лопаясь в жаре.
— Нам надо сжечь и остальные тела, — говорю я, и Рыбнадек, оттирая со лба пот, кивает и громко поддерживает меня. Уж он-то знает о шмису не понаслышке. Южный край Шембучени пострадал от последнего нашествия сильнее всех. Я слышала, в тех местах костры не угасали целый черьский круг, а смрад стоял такой, что некоторые деревни потом просто покинули. Так и стоят с тех пор опустевшие, с кучами пепла, разбросанными по улицам. — Если шмису добрались до мертвых, жди беды.
— Где лекарка? — спрашивает один из сугрисов. — Ты ничего не скрываешь от нас, благородная? Это не те зеленокожие твари их принесли с собой?
Глея оглядывается вокруг. Весь лагерь высыпал на наши крики, все раненые, сугрисы, даже Инетис стоит у своей палатки, прислушиваясь к разговору. Я вижу у лекарской палатки Серпетиса. Он бледен как смерть, но тоже здесь, и не сводит с Глеи пристального взгляда.
— Мы не знаем, — говорит она, склонив голову в знак уважения. — Я от тебя ничего не скрываю, благородный, потому что сама не знаю, откуда взялись эти черви.
Шмису приходят на мертвых, но не на живых, говорю я себе, глядя на сгорающее в огне тело юноши, едва ли познавшего жизнь. То же самое повторяем мы с Рыбнадеком в палатке сугрисов, когда они начинают расспрашивать нас о том, что мы видели. Но мертвые привлекают червей или живые — юношу уже не вернуть, а в палатке Глею ждет еще десяток с лишним укушенных, которым со дня на день грозит такая же участь.
— От чего он умер? — спрашивают сугрисы. — Сколько еще умрет за следующий день?
Нет ответа. Может быть, все, кто был укушен, может, ни одного. А может, зараза сидит не в укусе, и все мы, весь наш лагерь вскоре станет кучей червей, выбирающихся из остывших тел.
— Отправить в Шин скорохода, — отдает один из сугрисов приказание. — Немедленно.
— Нам надо подождать хотя бы несколько дней, — говорит Глея. — Если смерти повторятся среди тех, кто не был укушен, значит, все раны наполнены заразой. Нам надо знать наверняка.
— Ты думаешь, те воины, что сражаются за нашими спинами во славу Шинироса и Асморанты, уже не узнали об этом? — перебивает ее другой сугрис. — Мы должны доложить фиуру Шинироса — это наш первейший долг. Иди в палатку и следи за теми, кто приходит к тебе, лекарка. И если люди начнут умирать, сразу же доложи нам.
 
— И если найдется лекарство, тоже доложи, — подхватывает тот, что отдал приказ.
Глея выходит, мы с Цилиолисом — следом за ней. Сугрисы правы, и мы оба это понимаем. Сражения на севере идут постоянно, а это значит, что становится все больше раненых и все больше укушенных зеленокожими воинов. Другие лекари наверняка уже знают о том, что мы узнали сегодня.
Костер все еще горит и будет гореть всю ночь. Мертвых, пролежавших пять дней на холодном снегу леса, сжечь не так-то легко. Тела кажутся одеревеневшими, когда их складывают в костер, и только спустя какое-то время пламя растапливает лед и начинает лизать застывшую плоть. Я стою у костра рядом с Цилиолисом и смотрю. Запах от огня исходит мерзкий, но я стараюсь отрешиться от него и не отводить взгляда. Я вижу то же, что и он. Я слышу то же, что и все вокруг.
Треск лопающихся в огне шмису. Облака желтоватого вонючего пара, поднимающиеся от некоторых тел. Были ли они укушены, или зараза проникла в их тела через обычные раны? Шмису зеленой кучей вываливаются из тел, и грозят затушить пламя. Дым поднимается к небу длинным столбом, указывая на нас возможному врагу, но сугрисы решили пойти на этот риск. Во имя жизни.
Солдаты ходят по лагерю словно пришибленные. Те, что совсем мрачны, имеют, как видно, все основания опасаться. К Глее уже выстроилась очередь из тех, кто почувствовал себя плохо — и это притом, что эти воины уже на второй день после жесточайшего ранения отказывались от снадобий и требовали отправить их сражаться за правое дело.
— Ты осматривала Серпетиса, — говорит Цилиолис, отвлекая меня от мыслей. — Он не укушен?
Я качаю головой.
— Нет. Но ты видел его рану. И ты знаешь, что он провел в грязи на поле боя целые сутки.
Я знаю, что Энефрет спасла Серпетиса силой своей магии, но защитит ли она его от того, что предрек Асморанте избранный? Я не хочу думать об этом, но мысли все лезут в голову и жужжат там, как растревоженные дзуры.
Серпетис, Серпетис, Серпетис…
Я возвращаюсь в палатку, где Инетис греет ноги в большом тазу, наполненном горячей водой. Воздух в палатке влажный, и волосы моментально прилипают ко лбу. Л’Афалия чувствует себя плохо от такой влажности и жара, и просит позволения выйти наружу. Мы с Инетис остаемся вдвоем, и она смотрит на меня, ожидая, что я скажу. Она не ходила к сугрисам вместе с нами. Сказала, что чувствует себя плохо. Может, тоже боится заразы?
— Нам надо добраться до Шина, — говорит она, выслушав меня. — Что только от прорицания, если мы будем сидеть в тылу врага? Кому мы сможем помочь?
— Как только станет ясно… — начинаю я, но она качает головой.
— Ты слышала, что сказал Избранный. Мы спасли Серпетиса. Теперь у нас другие дела. Ребенок готов двигаться дальше.
Оставить его? Оставить лагерь сейчас, когда мы не знаем, с чем имеем дело, когда жизни десятков людей висят на волоске, когда мы только что встретились с угрозой, которая может стать еще более страшной, чем война?
— Пожалуйста, — говорю я. — Инетис, давай подождем хотя бы еще день. Здесь людям нужна наша помощь. Пожалуйста, я прошу тебя.
Инетис убирает ноги из таза. Кусок мягкой ткани, которым она хотела вытереться, сползает с ее колен и падает. Из-за живота ей тяжело наклониться, и я помогаю ей — думая о своем и почти не замечая золотистых полос, вспыхивающих на ее коже при каждом моем прикосновении.
Она забирается под теплую шкуру и накрывается почти с головой, готовая снова погрузиться в свой неестественный сон.
— У нас другой путь, — говорит уже еле слышно. — Нам втроем еще много нужно сделать до момента, пока избранный появится на свет. А он уже совсем скоро родится…
— Ребенок хочет перенести нас? — спрашиваю я. — Как перенес сюда? Нам ведь не придется ехать в Шин через линию сражений?