Бессмертный избранный (СИ)

Унна оборачивается ко мне, ее пальцы сжимаются в кулаки, а шрам проступает на лице темной полосой. На ее лице страх и какая-то безумная надежда.
— Они понесут ее к фиуру, — говорит она, пока мы оба прислушиваемся к легкому переполоху у стены склада. — Там Инетис. Только бы успели. Только бы успели.
Я слышу ругань, глухой стук и стон — видимо, даже раненая Л’Афалия пытается сопротивляться. Короткий обмен репликами — и шаги удаляются, чтобы почти сразу приблизиться снова.
— Вы, там! Сидеть тихо!
Но мы и так затаили дызание.
— Только бы успели, — повторяет Унна, и я неожиданно злюсь на нее и перебиваю:
— Хватит.
Она замолкает, на лице — смесь обиды и растерянности, но я не извиняюсь. Л’Афалию унесли прочь, и теперь нам остается только ждать и верить, что ребенку хватит ее присутствия в одном доме с фиуром, чтобы что-то сделать.
Чтобы спасти… вот только я не знаю, кого он решит спасти: своего отца, умирающего от ран, или мать, снова ставшую пленницей, только на этот раз в чужом доме.
Я готов к чему угодно, и все же дыхание перехватывает, когда мир вокруг нас начинает колебаться, как нагретый огнем воздух. Это магия, такая сильная, что на руках у меня становятся дыбом волосы. Сердце колотится, дыхание перехватывает, а в горле появляется комок, который никак не получается сглотнуть.
— Цилиолис! — слышу я голос Унны где-то вдалеке. — Цилиолис, где ты?
Я успеваю схватить ее за руку, а потом дровяной склад исчезает. Все вокруг становится белым и красным, как снег и кровь, и даже небо кажется покрытым темными каплями. Мы где-то в другом месте, в другом мире и как будто в другом времени, потому что вокруг светло, как днем.
Это не та магия, что носила нас с Серпетисом взад-вперед по воле Энефрет.
Эта магия выворачивает наизнанку и жжет изнутри. Ломает руки и ноги и наполняет рот едкой желчью. Она слишком сильная — она неуправляемая, потому что тот, кто ей пользуется, еще слишком мал, чтобы справиться с тем, чем владеет.
Кровь исчезает с неба, и вокруг остается только снег и на землю темной тканью снова падают серые сумерки. Мы все оказываемся свалены друг на друга — я, Унна, охающая и держащаяся за живот Инетис, Л’Афалия, холодная и неподвижная, кричащий от страха и боли Кмерлан.
Я поднимаюсь и тут же бросаюсь на помощь сестре, обжигаясь смертельным холодом исходящей от ее живота магии. На несколько мгновений Инетис кажется окутана золотистым светом — тем же, что жжет сейчас мою кожу в том месте, где оставила метку Энефрет. Потом оно исчезает. Быть может, мне просто привиделось.
Рядом со мной Унна помогает встать Кмерлану. Л’Афалия замерла на земле, и на мгновение мне кажется, что она мертва, но губы ее разжимаются, чтобы выпустить свистящий выдох, и я понимаю, что ошибся. Пальцы ее скребут, загребая снег, когда она пытается перевернуться и подняться. Унна подбегает к ней.
— Где мы? — тихо спрашивает Инетис. Она прижимается ко мне — на пронизывающем зимнем ветру мы все оказались без теплой одежды. — Цили, что это впереди?
Серая длинная полоса прорезает землю в трех десятках шагов от нас. Я открываю рот, чтобы сказать, что не знаю, но тут Унна подает голос:
— Это Шиниру.
Серая река. Граница Шинироса, граница всей Асморанты — и место, где вчера случилась первая кровопролитная битва между побережниками и людьми Цветущей долины.
Но почему здесь так тихо? Где войско, где люди?
— Нам надо уходить отсюда, — говорит Инетис, и в голосе ее я слышу ужас. — Надо уйти отсюда как можно быстрее.
Унна подхватывает Л’Афалию под спину и помогает сесть, но встать сама акрай не может. Она прислоняется мокрой головой к плечу Унны и тихо стонет, и этот стон и наши голоса — единственные звуки в этой белой пустоте.
— Мне холодно, — говорит Кмерлан, прижимаясь к матери, и я наклоняюсь и подхватываю его на руки.
Не время и не место играть в сына правителя, на таком холоде он в два счета подхватит лихорадку. Мы обнимаемся, чтобы согреть друг друга, я вижу, как стремительно синеют губы Инетис на морозе.
 
— Где мы, мама? — шепчет Кмерлан. — Почему мы тут оказались?
— Чтобы найти Серпетиса, — выстукивают зубы Инетис. — Нам нужно найти его, пока он… еще жив.
Унна оглядывается вокруг, все еще удерживая Л’Афалию, но снежная долина пуста и холодна. Здесь нет тел, и это не то место, где кипела вчера битва. Ребенок перенес нас не туда, куда нужно. Здесь ничего нет.
— Держитесь! — кричит Инетис, и мир вокруг снова колеблется, а белоснежное покрывало под ногами вдруг становится грязно-коричневым.
— Мама! — вскрикивает Кмерлан, прижимаясь лицом к моему плечу, и мне тоже хочется закрыть глаза.
Теперь мы точно там, где была битва, и лучше бы мне не видеть того, что я вижу.
Повсюду на грязном снегу лежат тела. Кучи тел, из которых сложены настоящие горы, и среди них я вижу женские, с темно-фиолетовой кожей и безжизненными круглыми глазами, и какие-то странные зелено-желтые, тянущие к небу длинные руки с большими когтями. Мертвые. Так много мертвых, которых некому предать земле или вековечному лесу.
Я вижу, как Унна отчаянно пытается поднять с земли Л’Афалию — и возношу хвалу Энефрет, когда ей это удается. Глаза Л’Афалии расширены от ужаса, она озирается вокруг и, кажется, с трудом удерживается от обморока. Она что-то бормочет и делает шаг вперед, к телам таких же, как она, лежащим вперемешку с телами воинов Асморанты, и долго кричит, мотая головой, как безумная.
— Инифри! — рыдает она. — Инифри!
Но Энефрет не вернет их к жизни. Не после того, как предрекла большую смерть.
— Унна, прошу тебя, ищи его, пока не поздно! — выкрикивает Инетис как будто через силу, и я понимаю, что эти слова — не ее, а ребенка, отчаянно пытающегося спасти своего отца.
Плач Л’Афалии разносится вокруг, как крик одинокой птицы. Инетис бьет дрожь, Кмерлан так сильно прикусил губу, что я боюсь, что он ее прокусит.
Унна перебегает от тела к телу, оглядывается вокруг, а мир снова начинает колебаться, и я понимаю, что магия ребенка снова готова нас переместить.
— Он устал, — шепчет Инетис. — Он сможет сделать это еще один раз. Унна, пожалуйста. Пожалуйста, найди его, пока мы не остались здесь!
Унна бросается туда-сюда, наклоняется к телам, заставляет себя коснуться их, поднять руку или ногу, чтобы разглядеть, кто лежит под ними. Безрезультатно. В этой куче тел, в этих десятках и сотнях найти белокурого наследника Асморанты просто невозможно.
— Здесь! — вдруг выкрикивает она, и я вздрагиваю от эха, раскатившегося по этой безмолвно-тихой пустоте и на мгновение заглушившего вой Л’Афалии. — Здесь, это он! Это он, но я не смогу поднять его… Он слишком…
— Держи его за руку, — говорит Инетис, и в этот момент мы оказываемся в нигде.
Магия ребенка перемещает нас снова, и тут же мир наполняется звуками, и они ударяют в нас с таким грохотом, что едва не оглушают. Вой ветра, стук дерева о дерево, людские голоса, топот множества ног.
Унна сидит на земле в десяти шагах от меня, держа за руку лежащего навзничь Серпетиса. Его волосы разметались по снегу и кажутся пятнистыми от грязи и крови. Рука разодрана от плеча до локтя, но кровь уже не течет, хоть рана и огромная.
Л’Афалия стоит на четвереньках, ее глаза полны безумия и боли, кажется, она пытается удержаться за землю, чтобы не упасть. Она успела взять кого-то из мертвых за руку, и магия перенесла сюда и его тоже — а точнее, ее, обнаженную женщину, проткнутую насквозь друсом.
Я оглядываюсь вокруг, утопая в этом море звуков — и вижу палатки, выстроившиеся вдоль кромки вековечного леса. Над одними реет красно-коричневое полотно — знак целителей. Над другими — светло-серый знак кухни, чуть дальше — желтое знамя обоза с припасами. Вокруг разбросаны палатки поменьше, горят костры и слышатся голоса.
Мы оказались в самом сердце войска Асморанты.
Мы не успеваем сделать и движения — нас замечают. Вокруг слишком много людей, и нас окружают в два счета, и особенно много желающих поглазеть собирается вокруг Серпетиса и Унны, все еще держащей его за руку. Его поднимают и тащат в палатку, и она спешит за ним, даже не оглянувшись.