Помощница и её писатель (СИ)

Это и стало толчком для начала того рассуждения, которое позже привело к определённому и вполне чёткому решению. Озвучивать его Олег, правда, собирался чуть позже — скорее всего, после Нового года.
Но у судьбы оказались совершенно другие планы.
.
«Я сегодня не приду, — неожиданно написала Нина утром в четверг, за три дня до Нового года. — Форс-мажор».
Поглазев пару минут на подобное совсем не свойственное Нине безапелляционное заявление, Олег набрал сообщение Маше, решив, что ребёнок должен быть в курсе, о каком форс-мажоре идёт речь. Вопрос напрямую он задавать не стал, просто поинтересовался:
«Маш, твоя мама уже выехала на работу?»
«Если ты переживаешь из-за того, что всё отменилось, то не надо — мама предупредила», — ответила девочка не менее неожиданное, и Олег резко выдохнул. Ерунда какая-то, но с этой ерундой надо разбираться незамедлительно, только желательно Машу не переполошить.
«Хорошо. Можешь дать мой номер дедушке и попросить его перезвонить? У меня к нему вопрос».
«Без проблем!»
Маша сдержала слово, и буквально через минуту на экране засветился незнакомый номер. Услышав в трубке голос Сергея Михайловича, отца Нины, Олег немедля рассказал всё, как есть — что он ждал её к началу рабочего дня, но она сообщила про форс-мажор и что-то непонятное сказала дочери.
— Судя по голосу, с Ниной всё в порядке, никто её в заложниках не держит, — задумчиво протянул Сергей Михайлович. — Она звонила буквально десять минут назад, сказала, что приедет домой часа через два, а пока у неё дела. И на заднем плане звуки такие были… словно она в кафе сидит. Не в транспорте точно, в общем.
— А вы можете узнать, где она, и сообщить мне? — уточнил Олег невозмутимо, и Сергей Михайлович, судя по молчанию, слегка удивился.
— Хм…
— Поговорить с Ниной хочу. Могу пообещать, что ничего плохого ей не сделаю. Мне просто кажется, что я знаю, в чём дело.
— Да в Андрее небось, — проворчал Сергей Михайлович. — Наплёл Нине что-то, а она нюни распустила. Переживательная с детства, кто-нибудь какую-нибудь ерунду скажет — а она сразу в слёзы. Но не уверен я, что её сейчас стоит трогать.
— Стоит. Если это то, о чём я думаю, точно стоит.
— Ладно, поверю, — вздохнул мужчина, положил трубку, а ещё через несколько минут с его номера Олегу пришло сообщение с названием и адресом кафе, в котором, судя по всему, сейчас и сидела Нина.
  
80
 
Нина
Я не могла пойти в таком состоянии к Олегу.
Просто не могла — и всё. Мне нужно было успокоиться и хорошенько подумать, а ещё — почитать про его диагноз нормально, а не только те две фразы, которые ухватил мой взгляд с листочка Андрея. Я надеялась, что после этого станет легче, что я найду информацию, которая меня утешит.
Но легче, увы, не стало. Стало только хуже.
То, что я прочитала о диссоциальном расстройстве личности, оказалось одновременно и похоже, и не похоже на того Олега, которого я знала. Я ни разу не замечала в нём агрессивности, это факт. Но остальное… Он и сам говорил про сложности с привязанностями, и откровенные манипуляции я замечала. И стыдно ему не было ни разу, никогда и ни за что.
Ещё я вспомнила наш разговор об условностях, принятых в обществе — в контексте диагноза Олега он заиграл другими красками. Получается, все нормы, на которые я опираюсь в жизни — вообще все, абсолютно! — для него не более чем условность? И он способен на что угодно, ничего его не смущает? Олег не осознаёт, что такое подлость, предательство, или наоборот — честь и верность?
С подобными исходными данными стоит ли вообще заводить разговор о перспективе отношений? Во всех статьях, что я читала, было написано одно и то же — во главу угла социопаты ставят собственные удовольствия, и ради их получения совершают то, что им хочется. И тормозит их чаще всего, в отличие от обычных людей, не совесть и нежелание совершать дурной поступок, а законы. И холодное рассуждение, что если сделать вот это — сядешь в тюрьму, а подобное уж точно лишит тебя изрядной доли удовольствий.
 
Меня угнетали такие описания. Честно говоря, я находила в них даже что-то… почти дьявольское. Нет «хорошо» и «плохо», а есть просто законы и нежелание нарываться на неприятности. Чистый ледяной разум.
Как-то так и должны рассуждать настоящие злодеи из книг.
Олег вроде бы и не злодей, впрочем, я его ещё плохо знаю. И уже не уверена, что хочу узнавать…
Я просидела в кафе почти час, заказав большую чашку кофе и не менее большое пирожное. Кофе я выпила, а вот съесть даже ложечку сладкого крема с тестом не смогла — мутило от всего. Я бы заподозрила у себя беременность, если бы прошло больше времени с нашего первого секса с Олегом, но нет — мутило меня просто от окружающего мира. И от ситуации, в которой я оказалась.
Что же мне так с мужиками-то не везёт, а? Максим, Андрей — оба оказались мерзавцами, а как охарактеризовать Олега, кроме банального — псих? Он и правда псих, но упрекнуть мне его при этом не в чем. Он меня пока не обижал. Но может обидеть, и ему даже стыдно не будет.
Я прокручивала в голове всю эту гадость и совсем накрутила себя, поэтому, когда прямо перед моим столиком неожиданно возник Олег, как всегда серьёзный, даже не удивилась. Подумала на мгновение, что всё — глюки начались от напряжённости мыслительного процесса.
«Глюк» между тем сел напротив, кивнул официанту, который положил перед ним меню, открыл папку на первой странице, скользнул взглядом по строчкам… А затем поднял голову и невозмутимо поинтересовался:
— Ты виделась с Андреем Герасимовым?
Я не была готова к этому разговору, но отрицать и отнекиваться было бессмысленно.
— Да, — пробурчала я, на мгновение отворачиваясь. Смотреть на Олега было больно. Конечно, он не виноват в своём диагнозе, но мне от этого не легче. — Он подкараулил меня у подъезда, затащил в машину и показал распечатку. Он нашёл где-то Аллу и, по-видимому, заплатил ей денег за информацию. Так что теперь я знаю…
— Ничего ты не знаешь, — вздохнул Олег, и я, посмотрев на него, заметила, что он усмехнулся. — Андрей, как я понимаю, скачал тебе статью из интернета. Открой статью на любую другую тему, хоть про беременность — и сразу увидишь, насколько всё написанное отличается от того, что бывает в реальности.
— Беременность — не болезнь.
— Хорошо, — кивнул Бестужев. — Допустим, статья будет о раке, с сухим перечислением стадий и видов терапии. Всё это общие слова, без частных случаев, которые бывают разными. С психиатрией это чувствуется даже острее. Один и тот же диагноз — но люди абсолютно разные.
— Но общее же есть…
— Общее — конечно, есть. Но, Нина, общее есть у всех людей на нашей планете.
— Мы сейчас договоримся до того, что ты начнёшь убеждать меня, будто в твоём диагнозе нет ничего страшного, — съязвила я, начиная злиться. — И это как хронический насморк, просто особенность организма. Но если хорошенько посмотреть — ты такой же человек, как и остальные, просто с особенностями!
Я замолчала и рассерженно запыхтела, изо всех сил стараясь сдержать слёзы. Хотя на самом деле очень сильно, просто безумно, мне хотелось разреветься. И эгоистично пожаловаться на то, что я умудрилась беззаветно влюбиться в человека, который любить не способен в принципе.
Я ему так и заявила, пока Олег молча и вдумчиво смотрел на меня, будто собираясь с мыслями:
— Понимаешь, мне дико сложно осознавать, что ты никогда не сможешь относиться ко мне так же, как я отношусь к тебе. Я для тебя — всего лишь удовольствие, но я не хочу быть всего лишь удовольствием! Я хочу, чтобы меня любили. А ты не умеешь любить!
— Нина, ты умеешь водить машину? — спросил вдруг Олег негромко, и я даже растерялась.
— Что?.. Ты же знаешь, что нет.
— Но ты можешь этому научиться, так?
— Могу. Но я не понимаю, при чём здесь…
— Послушай, — перебил меня Олег со своей типичной серьёзностью. — Просто послушай, что я скажу. А потом уже будешь решать, как хочешь поступить. — Он вздохнул и, видя, что я действительно внимательно слушаю, продолжил: — Большинство людей способны на привязанности буквально с рождения. Находясь рядом с родителями, ребёнок привыкает к ним, воспринимает себя как неотъемлемую их часть, ну или наоборот, их как часть себя. Потом, в дальнейшем, он начинает понимать, что отдельная личность, но умение привязываться остаётся с ним на всю жизнь. Но что, если сломать этот механизм? Неважно, как — генетически или практически, когда у ребёнка нет родителей или они плохо исполняют свои обязанности? Такой человек растёт, не понимая, что это вообще — привязанность. И не поймёт, если его не научить этому. Увы, в отличие от младенцев, к которым любовь приходит с молоком матери, со взрослыми людьми приходится потрудиться. И не каждый хочет учиться. Именно об этом я и говорил, когда упоминал, что все случаи разные. Кого-то всё устраивает, а кто-то хочет научиться. Я — всегда хотел. Я пошёл к врачу сам, когда был ещё подростком, потому что решил изменить свою жизнь. И это кропотливая, сложная работа, Нина. Звучит, наверное, смешно, но мне действительно порой было колоссально трудно в том, что другие люди умеют с рождения.