Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

– Вот-вот, – в задумчивости покивал Егор. – Усадьба, добро. Вот именно! А что касаемо многих новгородских бояр…
Княгиня тут же перебила:
– Многих новгородских бояр я бы мужами благородными не назвала. Скурвились, злато вместо Господа да Святой Софии ставят.
– А ты у нас бессребреница, как я погляжу? – разозлился на шибко «умные» речи князь. – А ну-ка ежели бы с тобой в нищете жили?
– Могли бы и в нищете, – спокойно возразила Елена. – Только ведь, окромя Божьего соизволенья, еще и каждый – своего счастья-несчастья кузнец. Ну-ка бы мы с тобой не шевелились? Где б были тогда? Что, скажешь, не права я?
– Да права, права, – Егор пошел на попятную, надоело уже спорить с женой, тем более та вещи-то говорила правильные. Для той эпохи правильные, ну, так у каждой эпохи – и психология своя.
Совершенно верно Леночка про бояр да простолюдинов сказала. Все так, к власти-то не народ рвется, а те, кто от имени народа править хотят – люди себе на уме, алчные да бесчестные… санями новыми да шапками друг перед дружкой – такими же простолюдинами-плебеями – хвалятся… Чертей подобных и пытать не жаль, а, если заворуются, так и казнить лютой смертью – а иного и не поймут, благородства, чести в крови нету. Совершенно правильно не пускают бояре на вече «мужиков-шильников», нечего алчным хитрованам во власти делать!
«Ах, – Егор неожиданно улыбнулся. – Все ж повезломне женой – умная!»
  
Глава 5
 
Следствие
 
Лето 1418 г. Господин Великий Новгород
Боярин Данила Божин, как и положено истинно благородному человеку, а не какому-нибудь там никому не надобному шпыню да шильнику, явился на княжий двор верхом на гнедом коне, в парчовом, отороченном куньим мехом кафтане и в сопровождении, говоря по-новгородски – «сонмища» – слуг, средь которых был и верный Авраамка, недавно жалованный хозяином почти новой – одна только прожженная дырка и есть – шапкою, да старыми постолами, кои сметливый отрок самолично подновил лыком, веревками да обрывками кожаных ремешков. Теперь ходил – гордился обновками, да перед каждым хвастался – господские, мол, подарки! Да и что с него возьмешь-то – простолюдин, понятия о чести нету.
Иное дело, боярин Данила! Вот уж издалека – по коню, да по кафтану, да по слугам – видать, человек не простой, и, уж конечно, о благополучии родного Новгорода пуще своей жизни неустанно пекущийся. Поначалу боярин пришелся Егору по душе – по возрасту – ровесник, ростом, правда, не высок, зато ладно скроен – кафтан парчовый, как влитой сидит – лицо приятное, усы, борода, шевелюра – каштановые. На все вопросы Божин отвечал лихо, без особых раздумий: да, мол, напали шильники, швырнули с моста – было дело, а за что швырнули – понятно, шильники-то с Торговой стороны издавна ненавидят благородных людей самой лютой ненавистью, а причина той ненависти – зависть! Ведь есть у благородных-то людей не токмо серебро, да и злато, да слуги верные, но еще и землицы в пятинах изрядно, от той землицы оброки велики – вот и завидуют.
– Так-так, – выслушав, покачал головой князь. – Значит, из зависти напали?
– Точно так, господине великий! Из зависти. Да еще Степанко, шпынь безродный, в вече хочет пролезть, так, гад, и рвется. Его дружки, тати, меня и того, в Волхов.
– Ага, – Вожников встрепенулся. – Тут, значится, еще и политической борьбой пахнет. А Степанко то этот кто?
– Да злыдень гнусный, гад ядовитейший, шильник!
– А поконкретнее?
– Да чей-то приказчик, али уже в купцы, гости торговые, выбился, – презрительно скривился Божин. – Больно надо мне всю эту чернь знати.
Егор немного подумал, постучал пальцами по обтянутом ворсистым темно-голубым сукном столу и спросил:
– А Степанко тот, когда ты его схватил, что говаривал?
– Да то и говаривал… Ага! – боярин вдруг хлопнул себя по лбу. – Мол, мой слуга, Илмар Чухонец, будто бы по моему наущению какого-то щитника убил! Нет, ну надо же такое выдумать, княже! Будто мне до щитника какого-то черноухого дело есть. Тьфу!
Больше ничего толкового Данила Божин не сказал, как князь ни бился, а из свидетелей вспомнил только своего слугу Авраамку да парней-лодочников, что с помощью все того же Авраамки выловили его из реки.
 
– Ты служке-то своему скажи, пущай дотемна здесь, во дворе, пождет, – на всякий случай, прощаясь, приказал боярину князь. – Может, понадобиться, так и вызову.
– Ох, великий государь, – уходя, боярин вежливо поклонился. – Мыслю я – дело тут ясное, как и в старые времена бывало. Худые мужики с Торга на Софийскую сторону, на мужей больших, славных, поднялися из зависти. Татей бы этих укоротить – вот и вся недолга.
Примерно то же самое поведал князю и пресловутый приказчик – точнее, уже средней руки купец, гость торговый Степанко, Коляды Темного сын, освобожденный из рук боярина Божина специальным постановлением общегородского веча, сильно, к слову сказать, отличавшееся от того дурацкого образа, что навяз в зубах обывателей после советских фильмов-сказок типа «Александр Невский» и прочих, где славное новгородское вече буйной фантазией режиссеров было представлено этакой бурлящей и гомонящей толпой, решавшее все свои дела исключительно криком да воплями и больше частью состоявшей из странноватого вида личностей, обликом похожих на восставших крестьян, недовольных земельной реформой императора Александра Второго. Меньшая же часть веча, если верить вышеупомянутым фильмам, представляла собой персонажей не менее колоритных – алчных проходимцев-бояр и даже разъяренных простоволосых баб, потрясающих вилами и что-то кому-то вопящих! Ну, до женского равноправия было еще о-очень далеко, и никаких баб, тем более – вопящих и простоволосых – на вече не допускали, да и само оно сильно отличалось от обывательской сказки. Располагавшийся на Ярославовом дворище, около Никольского собора, новгородский парламент – или городской совет – занимал не очень-то и большую площадь, размерами чуть больше квадратного километра, и включавшую в себя трибуну для посадников – «степень» и скамьи для всех прочих парламентариев. Случалось, конечно, на вече и вопили… но не стояли, а сидели, и не многолюдной толпою, а всего-то небольшим собранием человек в сто.
– Бояре, княже, давно хотят нас, житьих людей, извести под корень! – поклоняясь, поведал Степанко. – Все по злобе своей ненасытной!
И вот такой версии он и придерживался, ничего конкретного не говоря. Хоть не строил из себя честного и благородного человека, спасибо и на том.
Князь его, подумав, отпустил, с возложеньем обязанности явиться по первому зову, после чего потянулся, повернулся лицом к скромно притулившему в уголке секретарю – старшему дьяку Федору, да, не сдержавшись, витиевато, почти по-местному, выругался:
– Вот ведь блин-клин-притолока! Что боярин, что простолюдин – дураки оба! Одного поля ягоды: амбиций много, а мозгов – курам на смех. У одного – из зависти все, у другого – из врожденного злодейства. Ну? Ты-то хоть что скажешь, Федя?
Дьяк поднялся на ноги:
– Думаю, княже, надо еще свидетелей-видоков поискать. Ведь есть они, не может такого быть, чтоб боярина с моста кидали – а никто не видел! Мыслю, наоборот – толпились у моста, друга дружку отталкивая…
– Верно, верно! На мобильники все снимали.
Князь рассмеялся, потом махнул рукой, пояснил:
– Это я про своих шильников, землячков… Нисколько здешних не умнее, а, пожалуй, и глупее даже, потому как на гаджеты всякие полагаться привыкли, не на свои мозги.
– Какие-какие, государе, гады?
– Ах, Федя, не вникай… иди, покуда, покушай, да вели, чтоб мне квасу сюда принесли. Посижу еще немного, подумаю…
– Там во дворе еще свидетель ждет, – поклонившись, обернулся с порога дьяк. – Служка боярина Божина, Авраамко. Сказать, чтоб пришел?
Вожников скривился и смачно зевнул:
– А и скажи! Двух дурней я уже сегодня слушал… и третий уж ничем не помешает.
Авраамка – худенький и щуплый, похожий на растрепанного воробья, подросток с серыми большим глазами из-под светлой, выгоревшей на солнце челки – бросился в ноги уже от дверей, едва лоб не расшиб, как он потом пояснил – из уважения.