Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж
Остановившись на ночлег у дубравы, выслали к рядку воинов, а с ними – и Сеньку. Хозяина своего побаиваясь, отрок даже шелковой, даренной князем, рубахи стеснялся, потому и на усадьбу коновала бочком, так понезаметней, протиснулся… погладил, приголубил бросившегося с лаем пса:
– Ух ты, зверинище! Поди, косточки те погрызть хозяин не давал давненько.
Признав давнего своего доброхота, заскулил пес, замотал башкою лохматой, хвостом завилял.
– Ого! – выглянул на крыльцо коновал. – А я думаю – с чего бы псина цепью гремячит? А тут вон кто-о!
– Здорово, дядько Кузьма.
– Здорово, здорово… А ну-ка, отроче, иди-ка сюда, иди…
В руках коновала вдруг неведомо как взялись старые вожжи:
– Кажется мне, что ли? Или впрямь рубаха-то на тебе шелковая? А ну, признавайся, у кого украл, шпынь?!
Оп! Ка-ак перетянул дядько Кузьма по спине служку своего младого – у того аж искры из глаз, уж никак не ожидал удара, даже обиделся, но уж потом увернулся, нырнул за калитку, думал – и хозяин за ним. Ан нет! Не тут-то было. Кузьма Еловец ленивым мужиком оказался – неохота было за слугой с вожжами бегать, вот еще дело – куда сей шпынь денется-то? Не сегодня, так завтра на усадьбу явится, прибежит. А не явится, значит – в бега подался. Тогда – к старосте, да на суд… изловят – мало не покажется, так что придет, прибежит Сенька, сапоги, аки пес верный, лизать будет, да в татьбе своей покается. Интересно, откуда он такую рубаху взял? Убил, что ли, кого? Да нет, кишка тонка убивать-то… скорей, стащил у кого-нибудь, в городе-то, небось, ротозеев хватает.
– Дядько Кузьма, – дернув калитку, отрок заглянул во двор. – А ты мне серебряную деньгу обещал, помнишь?
– Что-о?! – коновалу показалось, что он ослышался.
Видано ли дело, чтоб челядин домашний, слуга, да так хозяину своему дерзил?! Ах он пес, ах, сволочуга поганая, ла-адно… будет тебе прямо сейчас, ужо!
Размахивая вожжами, Кузьма Еловец выскочил за ворота и погнался за бросившимся к реке отроком… Тут, на тропинке, и наткнулся незадачливый коновал на пятерых молодцов с сабельками да кистенями.
– А ну-ко, дядька, рубаху сымай!
– Все заберите! – трясясь от страха, коновал живо скинул рубаху, взмолился: – Вот посейчас и сапоги сыму – забирайте, токмо живота не лишайте за-ради Господа!
Сказал так… и услышал вдруг Сенькин голос:
– Нет на нем ничего. Чистый.
Ага-а-а! Так вот оно что! Вон откуда у шпыня шелковая рубаха. С лихими людьми связался! Ах он змей, гад ядовитейший! Ничо, все старосте доложено будет, все-о… Болтаться тебе на веревке, забубенная голова… или вообще – башку с плеч долой! Ничо-о, ничо…
Так думал дядько Кузьма, поспешая по узкой тропинке обратно на свою усадебку. Как ни странно, рубаху ночные тати не взяли, да и самого не тронули – пнули токмо под зад, чтоб скорее бежал, да смеялись обидно. И Сенька – гад!!! – тоже вместе с татями сими смеялся. Это над собственным-то господином! Да в старые-то времена за такое… шкуру спустить, засечь насмерть! Жаль, посейчас не то стало. Попробуй-ко слугу зря забидь – сразу в княжий суд жаловаться. Обнаглели совсем, шпыни. Ничо… тут-то иное, тут-то холопья морда Сенька не токмо господина своего оскорбил, но и в татьбу подался! А за татьбу – по всей строгости законов ответит… Ха! А ежели не вернется, так, выходит, он еще и беглый! Угу…
Трех молодых девок-рабынь Коростынь купил у одного билярского купца за хорошую цену, уплатив сразу за всех всего двести золотых монет, по нынешним временам – дешевле некуда. Меньше сорока дукатов вышло, при цене в полсотни золотых за красивую молодую девку – именно столько давали и в Италии, и в Москве, и в Орде, правда, в последнее время послы казака княжеского людьми торговали тайно. Но торговали, чего уж – раз уж был спрос, было и предложение, и желающему приобрести в собственность умелого раба или рабыню-наложницу особых трудов это не стоило, однако потом могли возникнуть проблемы, спросить княжьи люди – воеводы да волостели, да судейские – могли запросто: откуда, мол, девка? Где взял? Но это в городах могли – а в деревнях, селеньях дальних, что по лесам, по долам… В глуши-то никто ничего не спрашивал… разве только медведь!
Ухмыльнулся Коростынь, про медведя подумав. Он и сам был чем-то не медведя похож – такой же кряжистый, сильный, да и лицо, честно сказать, словно медвежья морда. Не красавец, чего уж: глазки маленькие, скулы широкие, борода, правда, густая, да промеж кудрей – плешь. Ну и еще давненько, в юности, заразу какую-то в царьградских борделях подцепил – от того по весне да летом коростой все шеки шли. Потому и прозвали – Коростынь.
– Вот еще дукат, вот еще… Все, любезнейший. В расчете?
– В расчете, уважаемый господин! – толстый, в засаленном длинном халате, купец пригладил крашенную хной бороду и улыбнулся. – Еще мальчики есть – возьмете? Совсем дешево отдам.
– Мальчики? – задумчиво почесав затылок, покупатель махнул рукой. – Да, пожалуй, нет, в следующий раз как-нибудь.
– В следующий так в следующий, – заулыбался татарин. – Только предупреждаю, будет дороже, такие уж настают времена. Ваш князь людьми торговать не велит, а наша ханша Айгиль ему в рот смотрит. Ох-ох-ох, еще немного, и пойдем по миру милостыню словом Пророка собирать!
Простившись с работорговцем, Коростынь и следующие за ним девушки в сопровождении вооруженных слуг прошагали по палубе приземистого купеческого судна и спустились в пришвартованную к его левому борту вместительную лодку с дощатыми нашивными бортами.
Связанных девушек, словно овец, швырнули на дно…
– Отваливаем!
По приказу Коростыня взялись за весла шестеро дюжих парней с заткнутыми за пояса ножами…
– К мысу гребите!
Уткнувшись носом в песчаный берег, лодка дернулась, замерла. Коростынь выбрался первым, за ним – часть парней, затем гребцы вытолкнули рабынь, босых, оборванных и грязных, опасливо жавшихся друг к дружке. Стенать невольницы не смели, тем более что-то там спрашивать иль промеж собой говорить – справедливо опасались плетей.
– За мной идите, – Коростынь обернулся к девам, прищурился. Одна – светленькая – приглянулась ему больше других…
Может, себе оставить? Да нет, нет. Попользовать, да – для дела. Иначе… иначе доложат хозяину… тут есть, кому доложить. Ла-адно, сладить дело – будут и деньги, и девки.
Обреченно понурив головы, невольницы потащились следом за углубившимся в лес старшим, за ними молча шли парни – с кинжалами, с ножами, у кого и саадак за плечом – с добрым луком да стрелами. Побежишь – живо на стрелу нарвешься.
Смешанный лес постепенно становился все гуще, угрюмей, темнее – под осинами, под кронами елей росли папоротники и можжевельник, кое-где виднелись следы диких зверей, где-то кричала кукушка, а по вершинам деревьев весело прыгали белки.
Вот впереди показался заросший колючими кустами овраг – урочище, а за ним деревья неожиданно расступались, открывая взору небольшую полянку с покосившейся изгородью и старой, с соломенной крышей, избой, сквозь волоковые оконца которой вился, медленно уходя в небо, сизый дымок.
Странно, но ведущая в избу дверь была заперта на засов, да еще – как видно, для верности – привалена большим мшистым валуном. Словно кого-то там, внутри, держали, чтоб не убежал.
Пока хмурые молодцы загоняли рабынь в приземистый, расположенный сразу за избою амбарец, Коростынь, подойдя к двери, стукнул:
– Эй, Митря, Кондей! Живы еще?
– Да покуда живы!
Донесшийся из избы, словно из ямы, глухой, с надрывом, голос прервался утробным кашлем и харканьем.
– Ничо, парни! – успокоительно промолвил старшой. – Мы за вас помолилися. Посейчас еды вам дадим, вина зелена… да дев красных – ужо порадуетесь!
В избе кашлянули:
– Да уж – с вином да девками и помирать веселей! Спасибо те, Коростынь, коли не обманываешь.
– Да что мне вас обманывать-то? Сами сейчас все и попробуете… вот-вот робяты еду сготовят и…