Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж
Ну, коновал, он коновал и есть – руку-ногу кому вправить, рану перевязать – это пожалуйста, ну, а ежели что посерьезнее, тогда… тогда вот так вот, как сейчас – из одного котелка и зелье, и отвары, и снадобья.
Что ж это за леченье такое? Обман один, ага. Стыдно и деньги брать… а надо! Черт! А сколько монет купец должен? Что дядько-то говорил?
Совсем из головы вылетело – вот ведь незадача! Как теперь и быть? Одна надежда – что сам болезный купец про то помнит, не забудет, не захочет обмануть. А ежели забудет, обманет? Тогда уж лучше и не возвращаться – кулаки у дядьки Кузьмы тяжелые, в ухо засветит – можно и оглохнуть навек.
Впереди плеснула волна, показалась в свете луны приземистая лодья, причал, сходни. Перестрелах в двух, на самой излучине, тускло горел костерок – видать, рыбачки встречали утреннюю зорьку.
– Кого черт несет? – едва Арсений ступил ногою на сходни, нелюбезно осведомились с судна.
– То я, Кузьмы-лекаря посланец. Лекарства принес.
– А-а-а! Лекарство… Ну, проходи. Вона туда, влево… Тут вот, у борта, постой. Обожди немножко.
Болезный купец, видно, прикорнул малость, да сейчас вот проснулся, разбудили – видать, так людям своим и наказал. В каморке кормовой свечку зажгли, потом уж посланца позвали:
– Входи, входи, отроче. Выкладывай свои зелья.
– Ага.
Едва взглянув на купца, Сенька почувствовал неладное – слишком уж сильно блестели у больного глаза, слезились. Да и лицо выглядело каким-то осунувшимся, словно после недавнего жара.
– Этот вот – отвар, по три раза в день, лучше после еды, внутрь принимати, – отрок выложил на стол принесенные лекарства. – Это – настой. Его натощак надо. Тоже по три раза…
Обсказал, замялся, да не удержался, спросил:
– Лихоманка-то била тебя, господине?
– Ой, отроче, била! Не дай бог кому. А посейчас вроде и ничего – отпустило.
– А в паху, под мышками – не болело ли, не вздувалось? Скажем, дней пять-шесть назад тому?
– Так и было, – с удивленьем отозвался купец. – Именно дней пять назад. Вздулось, нарвало – а сейчас все прошло, заживилося. Ты, я смотрю, понимаешь, что ли?
– Рубаху, господине, задери, – негромко попросил Сенька. – Покажу, как да куда зелье мазать. Еще-то свечка есть?
Больной усмехнулся:
– Надо, так сыщем. Велеть, что ль, зажечь?
– Да нехудо б.
Ох ты… Арсений закусил губу, едва только взглянул на подмышки! Явные припухлости, чуть заживленные… бубоны! Все так, как и рассказывал Амброзиус Вирт, голландец – сперва лихорадка, вздутия, нарывы, потом может быть заживление, и лихоманка спадет, кажется, вот оно, выздоровленье… ан нет! Совсем скоро – харканье, пена кровавая на губах и гибель! Коварная болезнь и неизлечимая – недаром черной смертью зовется. Увы, страданья купца не облегчить… Самому бы теперь не заразиться, черная смерть – прилипчива.
Сенька и про деньги забыл, хорошо хоть купец вспомнил – пальцы послюнявив, отсчитал денежки в поспешно подставленный юным лекарем мешок.
– Сколько и договаривались. Ну, прощевай, парень. Хозяину своему поклон передай.
– Передам. Выздоравливай, господине.
Когда отрок сошел по сходням на берег, уже начинало светать, бледно-голубоватое небо над дубравою алело зарею, а кое-где, по оврагам, стелился невесомыми облаками утренний легкий туман. Рядом, в болотце, громко квакали лягушки. Что ли к дождю? Впрочем, вовсе не это сейчас волновало Арсения. Первым делом он выкупался в реке, тщательно – с песком, со взятой с рыбацкого кострища (их тут было много) золою – вымыл руки. После посещения больного – обязательно, как наказывал господин Амброзиус Вирт. Еще голландец предупреждал о пагубности всех отправлений больного – мочи, кала, пота, слюны… А ведь болезный купец каждую монетку слюнявил, отсчитывал! И что же теперь? Выкинуть все это серебро в реку? Ага… Дядько Кузьма, пожалуй, выкинет. Лекарь советовал в кипящей водице подобные – от больных людей – вещи подержать, не очень и долго… в овине как раз и можно будет воду нагреть, а о подозрительном купце немедленно сообщить старосте, да и дальше – в Углич.
– Вот ты и пойдешь, сообщишь! – выслушав парня, решил староста рядка Филофей.
Пригладил седую бороду, ухмыльнулся, глянул на отрока с хитрецою.
– А с хозяином твоим я договорюся – отпустит. Пущай попробует токмо не отпустить. А лодейка-то ушла уж, не догонишь, да ничо, я чаю, перехватят ее княжьи люди.
Коновал Кузьма Еловец решеньем таким, конечно, доволен не был – лето, страда, отрока руки в хозяйстве не лишние. Однако спорить со старостою благоразумно не стал, головой кивнув, согласился, однако, на улицу из избы выйдя, хар-рошую оплеуху Сеньке закатил:
– Ну, смотри, тля! Ежели проведаю, что соврамши… Ужо отведаешь плетки.
– Да не соврал я! – схватившись за щеку, взмолился Арсений. – Христом-Богом клянусь – не соврал. Припухлости видел, язвы… да и по всем признакам – черная смерть!
– Все ж думаю, соврал, – Кузьма недобро прищурился. – Я-то ничего такого не видел.
«Это потому что ты, дядько, не как немец голландский господин Вирт – врач, а простой коновал. Вот и хватило ума, не заметил… да и особенно-то и не старался больного осматривать». Так подумал отрок, вслух же, конечно, ничего подобного не сказал, однако глазенки блеснули бесом.
– Явишься – поговорим ужо, – с явной угрозой напутствовал дядько Кузьма. – Ужо-ка поглядим тогда, кто из нас умник. За все свои дни отработаешь – от зари до зари. И на пастьбе, и на покосе.
– Отработаю, дядько, – Арсений, уходя, поклонился. – Я ведь быстро – туда-сюда – обернусь. Сам староста сказал – государево дело!
Ой, зря он так сказал, зря!
– Староста?! – оскорбленно взвился коновал. – Я, червь, тебе господин, а не староста! Чай, забыл? Ну, я тебе напомню… А ну-ка – получай! Получай! Получай!
Так – пинками да оплеухами – парня со двора и выгнал, хотел было еще и на улице наподдать, да прохожих… не то чтоб постеснялся, а все же как-то нехорошо вышло было бы, коли б они старосте донесли. Ну их к ляду! И старосту, и людишек, и Сеньку… с тем-то еще посчитаемся ужо!
Спустившись к реке, Сенька смыл с лица кровь, приложил под левый глаз оторванный от подола кусок – примочку, полежал так немножко, наскоро выкупался в ближнем омутке, да, накинув на еще не высохшее тело одежку, поспешно зашагал к броду. Миновав брод, вышел на Московский тракт – дорогу широкую, пыльную, со всадниками, с возами, с каликами перехожими, артельщиками, школярами и прочим легким на подъем людом. С такими бы и идти – весело, знай, песни да россказни всякие слушай, только рот разевай, еще и на привале бы, по ночлегам, подкормили б, всяко без хлебца корочки не оставили бы – дядько Кузьма, жадина, уж конечно, харчей в дорогу не дал. Хоть и не с волочи, а все одно – сволочь!
Так бы по Московскому трату и шел… одна беда – по дороге-то до Углича три дня пути, а коротким путем – лесами, по урочищам, через овраги – на день скорее выйдет. Вот напрямик-то Арсений и отправился, с наезженного тракта свернув, тропинки нужные ведал. Пробрался зарослями бузины, потом ракитником, да желтым дроком, пересек тропкой охотничьей всю дубраву, едва на стадо кабанов не нарвавшись – хорошо, хрюканье вовремя услыхал, обошел сторонкою. А ну, как поддел бы клыками матерый секач? Дух бы запросто выпустил, тем более из такого хлипкого парня, как Сенька. Правда, отрок бы кабана дожидаться не стал – живо б взобрался на какой-нибудь молодой дубок, там бы и переждал… Да ну их, кабанов этих! Обошел, не почуяли – и слава богу.
Спустившись с пологого холма вниз, отрок пошел ольховником да красноталом, вдоль реки, по рыбацкой тропинке… там, у кострища, повезло – отыскал-таки припасец – крючки да грузила, даже конский волос – на леску. Обрадовался Арсений – вот и славно! Теперь, к ночлегу ближе, и рыбки натаскать можно – нож на поясе есть, огниво тоже имеется: костерок завсегда сварганить можно, рыбку на углях испечь. Потом поспать немного – да в путь. Сытому – это не голодному, а уж кому-кому, а Сеньке дальняя дорожка в радость. Идешь себе, насвистываешь – мимо полей, златым житом наливающихся, мимо лугов заливных зеленых, да с розовым клевером, с желтыми мохнатыми одуванчиками, с ромашками, с тучными пасущимися стадами. Красота кругом – и никто тебя не бьет, над душой не стоит, не гундосит. Красота! Так бы всю жизнь и странствовал, ходил бы из города в город… может, до Амстердама, про который Амброзиус Вирт рассказывал, добрался бы…