Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж
– Дом Гаэтано Сфорцеско из Милана, третьего дня купцы фряжские привезли!
– Третьего дня! – ахнула Елена. – Чего ж ты молчала-то, а?
– Да пока, княгинюшка, то да се – вот из головы и вылетело, – портниха вскочила с лавки и снова принялась кланяться, словно заглаживая вину. – Ужо, погляди-ко, какое платье шить будем?
– Ой, погляжу! – радостно засмеялась княгиня. – Тут я сидела, думала – в чем мужа любимого, великого князя, встречать?
– Так что тут думать-то, госпожа? – Акулина не глядя ткнула рукой в свиток. – Хошь, этот наряд сошью… а хошь – так вон этот, красненький.
– Как то уж тут слишком уж грудь открыта, – засомневалась Елена. – Да и не идет мне красное, красное – оно чернавкам всяким идет. Вот лучше это, голубенькое, с горностаем.
– Голубое-то полнит, госпожа моя! Хоть ты, конечно, и стройная…
– Ничего и не полнит! – государыня нахмурила брови. – И цвет голубой да зеленый к моим волосам – очень даже. А туфли – вот эти, с золотыми пряжками.
– Синей замши, матушка?
– Синей. Да не зови ты меня матушкой, я ведь тебя помоложе! Да! Забыла у Феофана спросить – что там за колокола нынче гремели… далеко, на Славнее, что ли?
– На Плотницком, моя госпожа, – важно уточнила портниха, неведомо по каким причинам всегда знавшая все городские сплетни. – У Федота со Щитной усадьба от молоньи загорелася.
– Пронеси, Господи, – обернувшись, перекрестилась на иконы княгиня. – Так потушили пожар-то?
– Потушили, госпожа моя, потушили… Правда, Федот, говорят, помер.
– Как помер?
– Зарезанным нашли.
– Царствие ему небесное… Тьфу ты! – сжав губы, Елена пристукнула по столу ладонью. – Опять теребень, шильники, безобразят, не всех еще татей выловили. Инда надо Микаилу, тысяцкому, указать, и посадникам – Василию Есифовичу, Алексею Игнатьевичу, Ивану Богдановичу – всем!
– А…
– А буде будут волынку тянуть – мы с ним сами разберемся… И с шильниками, и с посадниками. Феофан! А ну, зайди-ко.
Скрипнув дверными петлями, стольник тут же застыл на пороге в позе «чего, ненаглядная госпожа, изволите»? Изогнулся, словно уж, глаза прищурил сладенько.
– Посадников завтра тоже пригласи, не забудь, – приказала княгиня. – И тысяцкого Михаила. Ну, что стоишь-то? Иди. Видишь – мы делами тут заняты.
– Вижу, государыня, токмо… – Феофан замялся, – думаю – доложить или уж – на ночь глядя – не стоит?
Елена милостиво кивнула:
– Ну, уж говори, говори, коли начал. Пришел кто с делом каким?
– Пришел, госпожа. Данила Божин, боярин, на шильников поганых с жалобой. С моста его нынче скинули, едва не убили – вот и похощет к ответу обидчиков.
– С моста, говоришь? Ай-ай-ай! Непорядок… Постой! – что-то вспомнив, княгинюшка вдруг привстала, сверкнув глазищами синими. – Это не тот ли боярин Божин, с Козьмодемьянской, что до сих пор на своей усадьбе выгребные ямы зловонные на трубы не заменил?
– Да он вроде заменил, моя госпожа.
– Ах, вроде? А ну, давай-ка его сюда. Посмотрим, повыспросим… верно, Акулина?
– Угу, угу, – оторвалась от миланского каталога портниха.
Боярин Данила Божин, в красном, с желтыми витыми шнурами, узком ездовом кафтане – чюге – и зеленых юфтевых сапогах, поклонился с порога низенько, едва в ноги не бросился, шапку соболью к груди приложив:
– Спаси, княгинюшка-госпожа! На тебя одну и надеюсь – совсем обнаглели шильники, а вожак их – Степанко, тот самый, что на вече похощет, шпынь! Ну, настали времена – по городу ни пройти, ни проехать. Жалобу в княжий суд я уже составил, вот…
– Ты погоди с жалобой, боярин, – Елена нехорошо прищурилась. – Скажи-ка лучше, ты канализацию на усадьбу свою провел?
– Ка-на… – озадаченно заморгал визитер.
Княгинюшка ухмыльнулась:
– Ой, только не говори, что ты латыни не ведаешь.
– Да ведаю, высокородная госпожа…
– Так когда проведешь?
– А… скоро. Я уже и трубы закупил, хорошие трубы, ордынские…
– Ну, ладно, ладно, не хвались, – милостиво расхохоталась государыня. – Я ж не корысти ради – вон, у нас, в Новагороде почти всю клоаку закончили – оттого и мор на убыль пошел! Почти не стало мора-то! А в московских да прочих землях не так – вот там и мрут, как мухи. От грязи, от непотребства все!
– Так то, говорят, Божья кара… – вставила слово Акулина.
Княгиня скривила губы:
– Может, и Божья. А может, и человеческих рук дело. Врагов у нас, что ли, мало, завистников? Вон, хоть Софью Витовтовну, змею подколодную, взять… сидит в монастыре, хоть и заточенная, инокиня, а козни строит – мне ли не знать? Жаль, жаль, муж мой не дал мне с поганкой этой по-своему поступить… Добрый князь Егор человек, добрый! Иногда даже слишком. Ладно, приедет вскорости – разбираться начнем. Ты что стоишь-то, Божин? Давай свою жалобу.
Боярин поклонился, протянул свиток:
– Благодарю, что соблаговолила принять, княгиня великая!
– Так что ж не принять? – пожала плечами государыня. – Тебя, я чаю, чуть живота не лишили – а то княжьего суда дело, наше, а не уличанское. Да не беспокойся, боярин, разберемся во всем, дьяки у меня добрые, а уж палач – так и вообще!
– Говорят, он вирши красивые сочиняет? – на всякий случай улыбнулся жалобщик.
Княгинюшка хохотнула:
– Говорят… нет, в самом деле – вирши хоть куда! Послушай-ка, Божин… ты в карты играешь?
С некоторым, тут же отразившимся на лице, смущением боярин поскреб затылок:
– В кости, грешен, играю. А в карты, увы…
– Ничего, мы тебя научим, – Елена потерла руки. – Просто совсем играть-то, увидишь. Мы с Акулиной в паре, а тебе Феофана кликну. Сыгранем!
– Стало быть, сыгранем, великая госпожа!
– Только мы, Божин, на самоцветы играем, – тасуя колоду, честно предупредила княгинюшка. – Ну, или на жемчуга. Есть у тебя жемчуга-то, боярин?
Визитер ухмыльнулся, осторожно потрогав подбитый шильниками глаз:
– Да как, государыня, не быть-то! Чай, слава богу, не нищенствую. Только это… с собой-то нет, не таскаю.
– Понимаю, что не таскаешь, – раздавая карты, покивала государыня. – У меня займи, я сегодня добрая – супруг письмишко прислал. Скоро явится! Феофан! Эй, Феофане! Ты где там запропастился?
– Тут я, матушка.
– Опять – матушка? Да сколько ж можно уже говорить-то? Свечки с собой прихвати – темнеет уже изрядно.
К себе на Козьмодемьянскую боярин Данила Божин вернулся только к утру, ободранный как липка, даже кафтан – и тот проиграл, и еще много чего. А все азарт, азарт проклятый! Что и говорить, сам кругом виноват, нечего было на Феофана рассчитывать, да и занимать бы не следовало.
– Отворяй! – подъехав к усадьбе, Божин спешился и велел сопровождавшему его слуге что есть силы молотить кулаками в ворота. – Отворяй, говорю! Да спите вы там, что ли, все?
Залаяли на подворье псы, загремели цепями; в расположенную невдалеке калиточку на ременных петлях выглянул заспанный привратник:
– Кого еще там не… Ой! Боярин-батюшко! Посейчас, посейчас, отворяю… Может, кваску?
– Неси! Да не в терем, в людскую. Боярыню будить не стану – пущай поспит еще.
Ярился боярин, волком вокруг посматривал – так ведь правда и есть – что за день такой выдался? То в реку с моста скинули, едва не утоп, то вот потом – в карты проигрался… Ох, княгиня… змея… не зря ее в Новгороде побаивались поболее князя.
– Батюшко, тут с вечера немец мастеровой дожидается – трубы класть. Мы ему в гостевой постелили…
– Трубы? – взглянув на слугу верного, Божин расхохотался. – А не мои они теперь, трубы-то. Княгинюшке нашей я их проиграл. Ох-ох, грешен… Да не так горько, что проиграл – пес-то с ними – так ведь теперя сызнова в Сарае заказывать – а то морока, время.
Слуга тряхнул бородой:
– Так, может, и не заказывать, боярин-батюшко? Просто обратно их у княгинюшки нашей выкупить? На что они ей, трубы-то, да на Прусской они никому не нужны, так уж давно все проведено, сделано.
– Выкупить, говоришь? – допив квас, боярин поставил кружку на стол и задумчиво посмотрел на слугу. – И то дело – денег, чай, хватит. А не хватит, так можно оброк повыше поднять… в землицах моих в Шугозерье – тьма кромешная, глушь – чего смердов жалеть-то? Куда они оттуль денутся-то?