Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

– Так князь-то, господине, в отъезде – то всем ведомо.
– Экий ты осторожный, Авраам. Не князь, так княгиня в городе – а она на расправу еще больше скора.
Слуга согласился ос вздохом:
– Скора, конечно… да все одно – баба! А какой с бабы во власти толк? Ох, что-то боязно мне, господине, к шильникам этим ехать. Не за себя боюся – за тебя, Данила Онфимыч! А вдруг да торговые мужики, шильники эти, что худое удумают? Князя нет, а княгинюшка для них – баба.
– Типун тебе на язык! – всерьез рассердился боярин. – Ладно, в следующий раз человек с полдюжины прихватим, а посейчас… Не домой же возвращатися?! А?
– Да я, господине, и не говорю, что домой.
Поспешно поклонясь, Авраам покусал губу. Щуплый и худенький, востроглазый, парнишка чем-то походил на мокрого нахохлившегося воробышка – вот-вот встрепенется, взмахнет крылышками, взлетит.
– Ты что там? – снова поворотив коня к мосту, Божин проследил взгляд слуги, брошенный на реку. – Знакомого кого увидал?
– Увидал, господине… – задумчиво покивав, подросток вдруг ухватился за хозяйское стремя и, чуть прищурив глаза, попросил: – А можно, я этих парней… ну, там, в лодке, знакомых… попрошу, чтоб, ежели что…
– Что – «ежели что»?! – вконец рассердился боярин. – Не надоело тебе, Авраамий, труса праздновать? Вот перетяну тебя плетью – вдругорядь будешь знать!
– Можешь, батюшко, и перетянуть, – юноша упрямо набычился. – Одначе, пока рыжего Илмара нет… и вообще никого нет… так выходит – я за жизнь твою отвечаю!
– Ох ты! Гляди, какой защитник нашелся!
– Так, ежели с тобой, господине, что… так меня же первого… Хоть в бега потом подавайся аль в петлю лезь.
Голос юного слуги задрожал, на серые глаза навернулись слезы…
– Черт с тобой, – подумав, махнул рукою боярин. – Лодка так лодка, делай, как знаешь, только быстрей.
– Так я побегу! – Авраам встрепенулся, воспрянул, тряхнул светлой челкой. – Это Федьки рыбника лодка, дружка моего. Я только скажу, чтоб он у моста подождал… на всякий случай… Я быстро, господине… ага…
Придержав коня, Божин вскинул голову, щурясь от вдруг выплеснувшегося из-за тучи солнышка – ясного, жаркого, летнего, такого, от одного света которого, казалось, тают, словно залежалый апрельский снег, все надуманные проблемы и беды.
Словно откликаясь на светлые солнечные лучи, на зов голубого чистого неба, на мосту вдруг невесть откуда взялся народ – хотя только что ни единой души не было! А тут вдруг и мастеровые какие-то набежали – и артельщики-плотники: доски тесаные на плечах, за поясами – топоры, и рыбачки, и всякая торговая мелочь – сбитенщики, пирожники, квасники:
– Купи кваску, боярин! Не пожалеешь – вкусен квасок-то!
– Сбитню, сбитню бери, господине!
– Да ну вас!
Божин отмахнулся, подогнал коня и, уже у самого Торга нос к носу столкнулся со своим оппонентом Степанкою! Тот ехал верхом, в окружении толпы простонародья – смердов, мастеровых и прочих «шильников», как в Новгороде называли всех, склонных к смуте, простолюдинов, вне зависимости от их занятий.
– А! – какой-то бледный ликом мужик, сутулый, с темным пылающим недюжинной ненавистью взором, неожиданно ухватил боярина за полы однорядки. – Вот он, Данилко Божин, кат! Хватай его, люди, хватай!
Тут и Степанко спешился, подскочил с кулаками, ему в помощь налетели и остальные – Божин и глазом не успел моргнуть, как его уже стащили с коня, поволокли куда-то. Кинжал вытащить не дали, бросили наземь да принялись пинать ногами, разбив в кровь лицо.
Боярин пытался сопротивляться – да уж куда там, против стольких-то здоровенных рыл!
– Эй, эй! На помощь!
Авраамка бросился было обратно к детинцу… да не смог добежать: тот самый, сутулый, с бледным лицом, проворно нагнав слугу, ухмыльнулся, выхватив нож…
– Ой. Господи-и-и! – испуганно возопив, юный слуга наскоро перекрестился и с разбегу сиганул с моста в Волхов.
Не утонул – вынырнул, да к Федоровскому вымолу поплыл ходко.
– Ну и пес с тобой! – досадливо сплюнув, бледнолицый убийца сунул нож за голенище и, обернувшись, махнул рукой Степанке: – Да хватит уж бить! В реку боярина, в реку!
 
Так и сделали: раскачали бедолагу Божина на руках да с молодецким посвистом швырнули в Волхов.
– Водяному поклон передавай, хороняка!
– И русалкам не забудь тоже!
Посмеялись, глядя, как сомкнулись над боярином зеленовато-синие воды, золоченные выкатившимся на небо солнцем; Степанко испуганно оглянулся:
– А, может, зря мы так?
– Ничего и не зря! – хмыкнул сутулый. – Пущай знают – вольностей новгородских порушить не дадим! Верно, людство?!
– Так, Ондрейко! Так! Верно молвил!
Судьбой брошенного с моста боярина особо никто не интересовался: выплывет так выплывет, а утопнет – туда и дорога, не жалко. Испив сбитню да квасу, Степанко и его разгоряченные сторонники с веселыми криками вернулись обратно на торговую площадь, там еще покричали малость да разошлись – кто домой, большинство же – на Витков переулок, в корчму одноглазого Карпа, стригольника и вообще людины подозрительной напрочь. Убивец Ондрейко – или как его там по-настоящему, один черт знает – с тем Карпом приятельствовал, встретились как родные, обнялись, едва ль не облобызались.
А на торговую площадь – запоздало! – примчались, прогрохотав по мосту, вызванные кем-то стражи верхом на сытых конях, в немецких, сверкающих на солнышке бронях, в шеломах, в кольчужицах.
– Ну?! – явно любуясь собой, подбоченился, сидя в седле, десятник – парняга молодой с усами да бороденкой кудрявой.
Подбоченился, подкрутил усы, на людишек – купчишек мелких да прочую теребень, что боязливо у церкви Бориса и Глеба толпились – глянул грозно:
– Я вас спрашиваю! Где тут шильники?
– Были шильники, – наперебой загомонили людишки. – Были! В реку кого-то скинули, а потом разошлися, неведомо, куда. Припозднилися вы, робяты!
– Какие мы те робяты, смерд?!
Гневно погрозив кулаком, десятник заворотил коня обратно и махнул рукой воинам:
– Уезжаем. Неча тут и делать! Эй, малец… – палец в латной перчатке уперся в грудь торговца пирогами. – С чем пироги-то?
– С капустой, с вязигой, с ревенем, – охотно перечислил отрок.
– Давай-ко с вязигой!
– Пожалте, мои господа, кушайте на здоровьице!
– А вкусны! – откусив, ухмыльнулся десятник. – Ну, все, парни! Едем уже.
Загрохотали по мосту через Волхов копыта сытых коней, поехали обратно в детинец довольные стражи… позади, за ними, с воплями бежал юный пирожник:
– А медяхи-то? Медяхи? За пироги-то… умм… Хоть пуло б заплатили!
– Я вот те заплачу! – обернувшись, десятник хлестнул в воздухе плетью. – Иди отселя, малец, цел покуда!
– Чтоб вас…
Ловко уклонившись от плети, пирожник побежал прочь, да остановившись на середине моста, с горечью плюнул в Волхов…
…едва не угодив в голову сидевшему в небольшой лодке гребцу – дюжему вихрастому парню. Тот, правда, на плевок внимания не обратил, приналег на весла.
– Куда везти-то, боярин?
– На Софийскую. К Козьмодемьянскому вымолу, – едва отдышавшись, вымолвил мокрый Данила Божин.
Мокрый… с подбитым глазом… да хоть живой.
Навалился парняга на весла, поплыли мимо белокаменные стены детинца, засиял отраженным солнышком седой Волхов.
– Скоро будем, боярин! Вон он, вымол-то.
– Ну Степанко, ну ползучий гад, – вовсе не чувствуя холода, ярился Божин. – Ну, подожди-и-и… достану я тебя, смерда, достану! Христом-Богом клянусь!
– Господи Иисусе Христе, и ты, святой Георгий, молю вас слезно, уповаю, упасите мужа мово, великого князя, что на московскую сторону отъехал – от мора страшного, от смертушки черной, людей упасти…
Молодая, очень красивая женщина лет двадцати пяти – тридцати, крестясь клала поклоны на сверкающие златыми окладами иконы в красном углу горницы, обставленной изящной резной мебелью – комод, письменный стол с чернильным прибором из яшмы, две лавки вдоль стен, изящное полукреслице. На стене, у окна, висела гравюра с видом какого-то европейского города, само же окно со вставленными в слюдяной переплет плоскими стеклами было распахнуто настежь, на широком подоконнике в серебряном шандале, исходя ароматным дымком, горела-теплилась свечечка – от мошек да комаров.