Клятва всадника ветра

Их общая тревога стала острее, чем когда-либо, по мере того, как они приближались к концу своего путешествия, и хотя Келтис не мог напрямую говорить или слышать кого-либо из других боевых коней, через Вэйлэсфро он чувствовал эхо их собственного напряжения и беспокойства. Стук копыт других жеребцов стал громче, когда они въехали на застроенную территорию поместья, и рот Келтиса скривился в невеселой улыбке, когда он понял, что эти копыта падают в синхронном ритме. Жеребцы Беар-Ривер смыкали ряды, выстраиваясь, словно для битвы. Но затем конюшня оказалась совсем рядом с ними, и они замедлили шаг еще больше, страх перед тем, что они могут обнаружить, обострил их беспокойство еще больше.
Они двинулись вперед шагом, не быстрее пешехода, мимо кольца оруженосцев, окружавших конюшню. И затем, с такой внезапностью, что даже скакун выглядел неуклюжим, а всадник ветра покачнулся в седле, Вэйлэсфро остановился. Голова скакуна вскинулась, его уши встали торчком, как восклицательные знаки, и сама сила его удивления ударила Келтиса, как кулак, через их общее осознание.
Семь жеребят и кобылка стояли с четырьмя кобылами в загоне конюшни. Детеныши тесно прижались к кобылам, настороженность и отголоски пережитого ужаса притягивали их в тесную близость. На всех двенадцати из них были шрамы, некоторые жестокие, и все же, когда Келтис смотрел на них, он почти чувствовал их здоровье. И тогда он понял, что чувствует это, чувствует это через Вэйлэсфро. Он всегда знал, что у его брата-скакуна сильная личность, но до этого момента он никогда полностью не осознавал, насколько она сильна на самом деле. Вэйлэсфро вполне мог бы сам стать табунным жеребцом, если бы он не решил сблизиться с Келтисом, и именно это табунное чувство протянуло руку и коснулось тех, кто выжил со шрамами.
Одна из кобыл подняла голову, заржав в ответ, и Вэйлэсфро встряхнулся, совсем как сделал бы человек, пытаясь прийти в себя от ошеломления. Это выглядело гораздо более впечатляюще, когда это делал скакун, но внешнее проявление было ничем по сравнению с внутренней реальностью, которую Келтис разделял с ним.
Он услышал позади себя такие же испуганные лошадиные звуки, когда жеребцы Беар-Ривер осознали, хотя и медленнее, то, что уже почувствовал Вэйлэсфро. Сообщение Базела и Джалэйхана предупреждало их о том, что, согласно посланию от лорда Идингаса, все выжившие в Уорм-Спрингсе были близки к смерти, но ни у одного из этих скакунов не было никаких следов смертельной болезни, о которой сообщил Элфар Эксблейд. Шрамы, отмечающие ее уход, возможно, но не более того. Даже тень ужаса, который они пережили, каким-то образом уменьшилась. Не отложена в сторону или стерта, но... преобразована. Превращенная в воспоминание, которое могло пугать, но больше не могло парализовать или сокрушить неукротимый дух, который был неотъемлемым правом любого скакуна.
<Как?>
Единственное слово пришло к Келтису от Вэйлэсфро. Это было так, как если бы жеребец был неспособен сформировать более сложную мысль, и все же это одно слово передавало все нюансы его сложного недоумения, радости, замешательства, благодарности и ликования.
- Я не знаю. - Келтис знал, что его собственный голос звучал почти так же ошеломленно, как и мысли Вэйлэсфро. - Я...
Он замолчал, повернув голову и проследив за направлением взгляда Вэйлэсфро, когда почувствовал новое удивление жеребца. Еще две кобылы, одна из которых была просто огромной и покрыта более жестокими шрамами, чем все, кого они когда-либо видели, медленно вышли из конюшни. Более крупная из двух - и младшая, понял Келтис, когда табунное чутье Вэйлэсфро коснулось их, - потеряла глаз и ухо, а ее зимняя густая каштановая шерсть была покрыта жирными белыми линиями, которые, должно быть, были ужасными шрамами. Она, очевидно, все еще приспосабливалась к своей полуслепоте, но несла свою искалеченную голову с той же царственной гордостью, которая придавала ее походке высокую поступь.
Табунное чутье Вэйлэсфро определило, что старшая лошадь рядом с ней - старшая выжившая кобыла табуна Уорм-Спрингс. Не то чтобы она была очень старой. Скакуны, в отличие от лошадей, обычно жили до шестидесяти лет, хотя взрослели лишь немного медленнее. Но этой кобыле - старейшему выжившему члену всего табуна Уорм-Спрингс - не могло быть больше девятнадцати лет.
 
Этот единственный факт свидетельствовал о том, насколько полностью опустошен был табун, но это лишь поверхностно отразилось на сознании Келтиса. Что-то еще привлекло его внимание, и он почувствовал недоверчивое изумление Вэйлэсфро и жеребцов Беар-Ривер, когда они тоже увидели спотыкающегося, совершенно измученного градани между двумя скакуньями. Видел, как он едва мог даже стоять, но все же заставил себя выпрямиться, когда подошел поприветствовать их. И увидел его руку на спине этой полуслепой, покрытой ужасными шрамами кобылки, когда она, защищая его, шла рядом с ним и придавала ему свою силу.
- Рад видеть вас, сэр Келтис, - приветствовал его Базел Бахнаксон слабой хрипотцой своего глубокого, мощного голоса.
* * *
<Не могу поверить, что он не дождался нас.>
- Я все еще в первую очередь пытаюсь смириться с тем, что ему и другим удалось обогнать нас здесь! - ответил Келтис, быстро двигая щеткой "денди" по направлению волос сильными круговыми движениями.
Он стоял в конюшне лорда Идингаса, тщательно ухаживая за Вэйлэсфро. Повсюду вокруг них другие конюхи выполняли ту же работу для жеребцов Беар-Ривер, и, казалось, повсюду валялась вылинявшая зимняя шерсть. Во многих отношениях это была успокаивающе домашняя сцена, но остаточное недоверие Вэйлэсфро отразилось от всех участников, повиснув в воздухе, как еще одно невидимое облако волос.
Еще не было времени для подробностей, и кобылка - Гейрфресса - настояла на том, чтобы отправить измученного защитника отдыхать. Один из жеребцов Беар-Ривер, массивный чалый с черной гривой и хвостом, попытался задержать ее. Келтис не мог слышать ничего из их разговора, но он видел, как Гейрфресса нетерпеливо покачала головой, а затем обнажила зубы, и старший, более крупный жеребец отступил. Он и все его спутники отступили, расступившись, чтобы освободить дорогу среди них для Гейрфрессы и Базела, и когда градани наполовину прошагал, наполовину пошатнулся мимо них, тяжело опираясь на кобылку, они высоко вскинули головы, а затем опустили их в совершенном унисоне. Челюсть Келтиса изо всех сил отвисла, когда он узнал салют, который обычно предназначался только для их собственных табунных жеребцов.
Он очень сомневался, что Базел хоть что-то подозревал о чести, оказанной ему этими жеребцами. Даже если бы он сам был всадником ветра, он был настолько полностью измотан, что очень мало из того, что с ним произошло, могло бы быть зафиксировано. Но вид скакунов, кланяющихся - на самом деле выражающих свое почтение - градани, был настолько глубоко неестественным, что даже сейчас Келтису было трудно поверить, что он действительно это видел.
Но он, очевидно, был единственным человеком во всем владении Уорм-Спрингс, который это сделал, сказал он себе.
<Скорость, с которой они проделали свое путешествие, меня тоже удивляет>, - признался Вэйлэсфро. - <Но даже это менее удивительно, чем то, что он решил не ждать, пока мы прибудем, чтобы я мог поговорить с остальными за него, прежде чем он подойдет к ним.>
- У него не было времени ждать, - сказал Келтис. И, словно для того, чтобы подчеркнуть его собственную предыдущую мысль, другой человеческий голос тихо произнес:
- Нет, не было, - сказал он, и Келтис повернулся, чтобы посмотреть на говорившего.
Ханал Бардич стоял рядом с ним, лично ухаживая за огромным чалым, который пытался задержать Гейрфрессу. Всадник ветра выгнул бровь, и Ханал пожал плечами.
- Я не всадник ветра, сэр Келтис, но провел всю свою жизнь среди скакунов. Обычно я могу сказать, когда всадник ветра разговаривает сам с собой, а когда он разговаривает со своим скакуном. И, учитывая обстоятельства, на самом деле есть только одна вещь, которую вы с Вэйлэсфро, скорее всего, будете обсуждать в данный момент, не так ли?