Санта-Клаус и другие

– Еще были выстрелы, – продолжил следователь. – И есть человек, который мог их произвести. Я уверен: что-то скрывается в глубине этого темного дома, – Пилипенко оглянулся на виллу. – Что-то довольно страшное. Что-то такое, что либо само может убивать, либо является причиной убийства.&
Пилипенко помолчал. Снял с пояса голову Буратины и бережно положил ее на землю. Затем заправил штанины в голенища своих высоких ботинок.
– Что ты собираешься делать?
– Тебе советую сделать то же самое. Мы осмотрим дом. Придется лезть по стене. Штаны будут болтаться и мешать восхождению.
Жаров помедлил.
– Сколько я тебя помню, ты всегда соблюдал законность.
– В тех случаях, когда таковое возможно. Я все обдумал. Ни завтра, ни позже – никто не даст нам ордер на обыск. К этому нет никаких оснований, а хозяин – судя по всему – один из сильных мира сего. Выход у нас только один.
– А Жора с его мониторами?
– В том-то и дело. Мониторов четыре. Один подключен к телевизору. И не трудно догадаться, какой. Юго-восточный угол дома не просматривается.
– Он нас просто пристрелит.
– А если нет? – Пилипенко посмотрел на Жарова с преувеличенным изумлением, и тот понял, что спорить с ним бесполезно.
* * *
Дом был сложен из дикого ялтинского камня: Жаров хорошо умел лазить по таким стенам, состоящим из острых выступов и впадин. Предполагаемая мертвая зона – картинка, вместо которой на мониторе охраны шел новогодний концерт, представляла собой колоннаду, увитую молодой виноградной лозой, карниз, окно на втором этаже и маленький полукруглый балкон – на третьем.
Следователь полез первым, взбираясь по колонне, словно по стволу дерева. Жаров оседлал соседнюю колонну, и вскоре они оба оказались на карнизе. Здесь их поджидало разочарование: створки окна заперты изнутри, фирменный стеклопакет не имеет никаких скоб или задвижек. Фрамуга наверху окна приоткрыта на щель, но это ничего не дает.
– Ладно, – тихо сказал Пилипенко. – Один шанс из трех исчерпан, двигаемся дальше.
Жаров удивился, почему из трех, а не из двух – ведь выше был только балкон… Который также оказался запертым. Жаров припал лицом к стеклянной двери, прикрываясь ладонями с боков, но не увидел ничего, кроме тускло блестящих в уличном свете паркетин и какого-то темного предмета, вероятно, рояля, стоящего посередине комнаты.
– Третий шанс – крыша, – сказал следователь. – У такого дома должны быть мансардные окна.
Перелезть со стены на крышу была поистине цирковая задача. В какой-то момент Жаров чуть было не выпустил из рук гребень водослива. Пришлось максимально напрячь мускулы и сделать переворот с махом ногой, опять вспомнив пресловутую школьную физкультуру.
Крыша особняка была обшита медью, что свидетельствовало о хорошем достатке хозяина. Ноги скользили по металлу, Жаров ясно представил полукружье балкона, каменные перила, о которые он непременно стукнется затылком, если слетит с крыши…
– Что это еще такое? – услышал он удивленный возглас следователя. – Похоже на… Ни на что не похоже!
Широко балансируя руками, Жаров подобрался к своему другу: тот стоял на гребне крыши, рассматривая некую скошенную колонну, которая возвышалась над медным покрытием сантиметров на восемьдесят. Жаров провел по срезу сооружения рукой – гладкая ячеистая поверхность с рисунком пчелиных сот.
– Похоже на солнечную батарею, ты хотел сказать…
– Точно! – с иронией заметил Пилипенко. – Что-то научно-фантастическое. Солнечная батарея гораздо больше размером. Впрочем, где вам, гуманитариям, знать! Это устройство предназначено для каких-то иных целей… А вот и мансардное окно, причем, приоткрытое.
Их было по три на каждом скате крыши – наклонных окон вровень с медной кровлей. Одно из них слегка повернуто. Пилипенко нагнулся и осторожно открыл створку. Жаров заглянул внутрь: комната темна. Он посветил миниатюрным фонариком, неизменным атрибутом черной крымской зимы, и увидел, что прямо под окном расположен широкий диван.
– Что ж, – сказал Пилипенко. – По крайней мере, не придется снимать ботинки, чтобы прыгнуть внутрь.
 
* * *
Мансарда оказалась просторным помещением с наклонными стенами, похоже, приспособленным под танцевальный зал. Посередине возвышалась, загадочно и жутко мерцая игрушками, новогодняя елка – настоящая, пахнущая хвоей и смолой.
Луч фонарика отражался в разноцветных шарах и гирляндах. На полу лежал, будто подстреленный влет, бумажный попугай. У треугольной стены громоздился длинный стол, полный закусок, бутылок, антикварных ваз с фруктами и сладостями.
– Странно, – сказал Пилипенко, да Жаров и сам это заметил, – бокалы полны, тарелки тоже, но вряд ли кто-либо здесь притронулся к еде.
– Вообще, все это выглядит каким-то мертвым, – проговорил, поежившись, Жаров.
Казалось, тут ждали гостей, которые почему-то не пришли, будто бы само время остановилось и Новый год пришлось отменить.
У противоположной стены мансарды начиналась лестница, она вела вниз, в то помещение, которое выходило на полукруглый балкон. Друзья осторожно спустились. Здесь стоял рояль и чернел у стены прямоугольный зев камина, издали похожий на квадратный рот Щелкунчика. Какой-то предмет на полу привлек внимание Жарова, он нагнулся, посветил фонариком. Это была большая серая тапочка.
– А где же вторая?
– В том-то и дело! – сказал Пилипенко. – Что-то произошло в этой комнате. Кто-то бежал, потерял тапочку. Какая-то здоровенная мужская Золушка.
Пилипенко взял тапочку и повертел ее в руках. Жаров заглянул через плечо друга. Что-то в этой тапочке было странное, будто нога, которая ее носила, была не совсем человеческой…
– Понятно, – сказал Пилипенко, отбросив тапочку. – Похоже, мы с тобой на верном пути, – он кивнул в сторону коридора, который был, наконец, освещен.
Похоже, следователю эта серая тапочка рассказала гораздо больше, чем журналисту…
– Пусть мы и будем выглядеть, как идиоты, – проговорил Пилипенко, – но, думаю, нам все же следует разуться.
Они вошли в коридор с высоким потолком и канделябрами на стенах. Старинное зеркало в конце коридора показало кадр из какого-то хорошо знакомого фильма: двое взрослых мужчин шли, высоко поднимая ноги с собственными ботинками в руках. Предосторожность была, конечно, не лишней: за любой из этих стен могла быть спальня, где почивал хозяин дома.
Коридор разветвлялся, Пилипенко без колебания завернул налево.
– Что за черт! – выругался он, остановившись. – Я думал, что здесь будет дверь…
Они повернули обратно и вышли в длинную узкую комнату, снова темную, едва озаренную, как и мансарда, лишь бледным светом уличного фонаря. Хорошо, что в этом доме хоть в коридорах не выключали на ночь дежурные лампы…
Две двустворчатые двери вели дальше, Пилипенко вновь выбрал левое направление. Жаров понял: он хочет обойти дом против часовой стрелки, именно так, как они и начали свое путешествие. Но этого опять не получилось: коридор свернул направо.
Лестничная клетка – вверх и вниз. Спускаться на первый этаж, в объятия охранника, обоим не хотелось. Они поднялись на пролет и вновь попали в светлый коридор.
– Похоже, мы заблудились, – сказал Пилипенко. – Ну что ж, попробуем снова левую дверь.
Они оказались в довольно большом квадратном зале. Пространство зала мерцало: с потолка свисали новогодние гирлянды. На стенах темнели картины, содержание которых трудно было разобрать.
– Стоп! – громким шепотом сказал Пилипенко. – Смотри, еще одна какая-то сущность, вроде тех, умерщвленных.
Жаров обомлел. У стены стояла грузная фигура с округлыми формами, отбрасывая на стену длинноносую тень. В дрожащем уличном свете казалось, что фигура шевелится.
Жаров осветил куклу лучом фонарика, угольные глаза блеснули. Нос был действительно неправдоподобно длинный, острый и красный, на голове красовался странный головной убор в виде усеченного конуса. Жаров не сразу понял, кого изображает очередная кукла.