Лев Толстой
В этой повести перекликаются «Крейцерова соната» и «В чем моя вера?» Толстой так и не решился опубликовать ее, это произошло после его смерти. Сколько раз сам автор хотел взять топор и отрубить палец, чтобы побороть желание? Сколько раз пытался бежать из дома и жить как простой мужик? Только тонкий бумажный лист отделяет от отца Сергия отца Льва.
Нехлюдов в «Воскресении» тоже он сам, и если не он, то мысли, которые волнуют его, угрызения совести, недовольство миром, таким, каков он есть.
Мысль написать этот роман пришла ему летом 1887 года, когда А. Ф. Кони, навещавший его в Ясной Поляне, рассказал историю из своей судебной практики. Дело было в Петербурге: молодой аристократ пожаловался прокурору, что тюремная администрация отказывается передать заключенной Розалии Они письмо в запечатанном конверте, предлог – все письма должны предварительно быть прочитаны. Кони объяснил посетителю, что действительно таковы тюремные правила, и, заинтересовавшись, попытался узнать, в чем дело. Оказалось, что Розалия, дочь арендатора, после смерти отца попала в дом к хозяйке поместья, которая оставила ее у себя в качестве служанки. Шестнадцатилетнюю девушку соблазнил хозяйский сын. Она забеременела, ее прогнали. Необходимость зарабатывать на жизнь заставила ее стать проституткой. Обвиненная одним из клиентов в краже ста рублей и сданная полиции, предстала перед судом. Но среди судей был тот, кто стал причиной всех ее бед, соблазнив в юности: человек, приходивший к Кони. Он узнал ее, несмотря на поблекшие черты, и, терзаемый угрызениями совести, предложил жениться на ней, чтобы искупить вину. Но сделать ничего не успел – Розалия умерла в тюрьме от тифа.
Слушая рассказ, Лев Николаевич был так взволнован, что ощущал почти физическую боль. Ведь и сам соблазнил в молодости служанку Гашу, у него внебрачный сын от яснополянской крестьянки, он такой же сладострастник, как тот, о ком рассказал Кони. Толстой предлагает Анатолию Федоровичу написать эту историю для «Посредника». Узнав весной 1888 года, что тот еще не приступил к работе, просит уступить ему сюжет, что тот и делает от всего сердца. Но только в декабре 1889 года появляются первые наброски. Писатель не возвращается к ним почти пять лет. В 1895-м готов черновик полностью, но повесть еще очень короткая. Как в случае с «Войной и миром», ему нужны документальные свидетельства. Благодаря своему знакомому, прокурору Тульского суда Давыдову, автор посещает тюрьмы, беседует с заключенными, изучает работу судов. Вернувшись к первой версии романа, переделав, читает друзьям и остается недоволен: уверен, все плохо, центр тяжести совсем не там, где должен быть, аграрный вопрос ослабляет впечатление, и, скорее всего, от продолжения работы придется отказаться.
Действительно, три года Толстой к роману не притрагивался. Только необходимость помочь духоборам заставляет его вновь обратиться к своим героям. Лето и осень 1898 года посвящены им. По мере того, как работа продвигалась, рассказ становился шире, наполнялся мыслями, которые давно занимали Льва Николаевича, превращаясь в своеобразное завещание. «Стал думать о том, как бы хорошо писать роман de longue haleine, освещая его теперешним взглядом на вещи, – отметил он в дневнике в январе 1891 года. – И подумал, что я мог бы соединить в нем все свои замыслы, о неисполнении которых я жалею». Своим последователям Х. Н. Абрикосову и А. А. Шкаврану пишет: «Я так увлечен этим делом, что думаю о нем день и ночь. Думаю, что оно будет иметь значение». [598] И сообщает Черткову: «Как ядро, приближающееся к земле все быстрее и быстрее, так у меня теперь, когда почти конец, я не могу ни о чем, нет, не не могу – могу и даже думаю, но не хочется ни о чем другом думать, как об этом». [599]
Весь следующий год он правил гранки, менял композицию, вымарывал целые страницы, заполнял поля и оборотные стороны листов многочисленными дополнениями. Измученные редактора умоляли его отказаться от части исправлений: текст печатался в еженедельном издании, и малейшая задержка в отправке рукописи грозила остановкой публикации. Стол Льва Николаевича завален был письмами и телеграммами с напоминаниями. На помощь пришли жена, дочери, Оболенский, пьяница-переписчик Иванов. Присоединялись порой и гости. Гольденвейзер так описывал эту работу: «С чернового экземпляра Льва Николаевича поправки надо вносить на чистые гранки и приготовлять два таких экземпляра. Черновой остается дома, а чистые посылаются – один Марксу для „Нивы“, другой в Англию Черткову для английского издания. Это интересная, но кропотливая и трудная работа. Сплошь да рядом вместо одной печатной гранки приходится переписывать заново три-четыре длинных страницы. Часто поправки бывают написаны так тесно, что разбирать их приходится с помощью лупы. Кто не видел этой невероятной работы Льва Николаевича, этих бесчисленных переделок, добавлений и изменений иногда десятки раз одного и того же эпизода, тот не может иметь о ней даже отдаленного представления».
Публикация «Воскресения» началась тринадцатого марта 1899 года в «Ниве», хотя автор еще продолжал работу над последними частями рукописи. Цензура тоже немало поработала над романом, но даже в таком виде он произвел на первых читателей оглушительное впечатление.
История Нехлюдова, узнавшего в проститутке Катюше Масловой соблазненную им молодую крестьянскую девушку и решающего последовать с ней в Сибирь, стала осуждением всего современного Толстому общества. В «Войне и мире» и «Анне Карениной» повествование прерывали философские и исторические отступления автора, здесь действие не замедляется ни на миг, нет и никаких побочных сюжетных линий. В каждой главе публика находит только Нехлюдова и Маслову и – несправедливость, нищету, уродство мира. Эта пара служит читателю проводником в ад репрессивной судебной системы. Сами герои – жертвы этого мира, зловонного и мрачного, который начинается сразу за порогом сверкающих гостиных, золота церквей, мраморных залов судов. Пышный, роскошный декор скрывает грязь, которую Толстой беспощадно показывает, – стиль романа резок, каждое слово призвано ранить читателя.
В первую очередь автор хотел открыть глаза соотечественникам на нелепость устройства основных социальных институтов России той эпохи. Одной только деятельности суда присяжных, «подсмотренной» им, достаточно было для дискредитации судебной власти. «Председательствующий был высокий, полный человек с большими седеющими бакенбардами. Он был женат, но вел очень распущенную жизнь, так же как и его жена. Они не мешали друг другу. Нынче утром он получил записку от швейцарки-гувернантки, жившей у них в доме летом и теперь проезжавшей с юга в Петербург, что она будет в городе между тремя и шестью часами ждать его в гостинице „Италия“. И потому ему хотелось начать и кончить раньше заседание нынешнего дня…» Для поддержания физической формы он, запершись в своем кабинете, делает упражнения с гирями. Потом к нему приходит один из судей, поссорившийся с женой, которая требует денег. Товарищ прокурора тоже чувствует себя неважно – «он не спал всю ночь. Они провожали товарища, много пили и играли до двух часов, а потом поехали к женщинам…». Тем не менее, когда они входят в зал, выглядят очень внушительно «в своих расшитых золотом воротниках мундиров» и сами чувствуют это. В числе присяжных заседателей «старичок священник, с опухшим желто-бледным лицом, в коричневой рясе с золотым крестом на груди и еще каким-то маленьким орденом, приколотым сбоку на рясе». Он «священствовал сорок шесть лет… В окружном же суде он служил со времени открытия судов и очень гордился тем, что он привел к присяге несколько десятков тысяч человек и что в своих преклонных годах он продолжал трудиться на благо Церкви, отечества и семьи, которой он оставит, кроме дома, капитал не менее тридцати тысяч в процентных бумагах». Труд его в суде состоял в том, «чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга».