Последняя книга, или Треугольник Воланда. С отступлениями, сокращениями и дополнениями

Об арестах то и дело говорит Маргарита. «Вы хотите меня арестовать?» — самым естественным для москвички 30-х годов образом пытается она понять обращение к ней Азазелло. «А вот интересно, если вас придут арестовывать?» — спрашивает она у Коровьева. «Непременно придут, очаровательная королева, непременно! — отвечал Коровьев. — Чует сердце, что придут… Но полагаю, что ничего интересного не будет».
Воланд обращается к явившемуся на инфернальный бал барону Майгелю: «…Злые языки уже уронили слово — наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц», — подразумевая, конечно, ожидающие Майгеля арест и расстрел [521].
Кстати, печать на двери Берлиоза, так напугавшая Степу Лиходеева, появляется только в 1939 году, в самой последней правке романа. Еще в машинописной редакции кабинет погибшего Берлиоза открыт. Побежавший в переднюю звонить по телефону Степа «заглянул в кабинет Берлиоза, бывший рядом с передней, и там никого не обнаружил».
И вот теперь, правя, Булгаков переворачивает 99-й лист машинописи (на лицевой стороне все равно писать негде) и на обороте набрасывает новый текст — об этой самой печати: «Тут он взглянул на дверь в кабинет Берлиоза, бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он разглядел огромнейшую сургучную печать на веревке». «Здравствуйте! — рявкнул кто-то в голове у Степы. — Этого еще недоставало!»
Реакция многоопытного Степы мгновенна: дверь опечатана — арест! И так же мгновенны следующие за этим лихорадочные попытки Степы вспомнить, о чем он мог неосторожно говорить с соседом, введенные в этом новом наброске 1939 года.
«И тут Степины мысли побежали уже по двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время катастрофы, в одну сторону и вообще черт знает куда… И тут закопошились в мозгу у Степы какие-то неприятнейшие мыслишки о статье, которую, как назло, недавно он всучил Михаилу Александровичу для напечатания в журнале… Немедленно вслед за воспоминаием о статье прилетело воспоминание о каком-то сомнительном разговоре, происходившем, как помнится, двадцать четвертого апреля вечером тут же, в столовой, когда Степа ужинал с Михаилом Александровичем… До печати, нет сомнений, разговор этот мог бы считаться совершеннейшим пустяком, но вот после печати…» [522]
Ужас Степы — дверь опечатана! — деталь московской жизни в конце 30-х годов.
Идут аресты за неосторожно сказанное слово, и чем меньше логики в этих арестах, тем больший ужас они наводят на обывателя. Страх перед случайно оброненным словом… Страх перед словом, которое могут не так истолковать, извлечь из него какой-то посторонний, непредусмотренный, смертельно опасный смысл… Уже боятся, как зачумленного, арестованного соседа, арестованного родственника, даже того, кто всего лишь был знаком с арестованным: постоишь рядом с тем, кого завтра арестуют, скажешь что-нибудь, да не скажешь — только подумаешь, и загремишь сам…
Но… аресты и страх арестов становились бытом, и над ними, как над всеми невыносимо назойливыми бытовыми драмами, уже осторожно вспархивал анекдот. Ирония спасала от страха. Ирония помогала жить в присутствии страха. Думаю, в благополучные эпохи юмору не приходится играть такую роль.
В этом смысле юмор Булгакова — дерзкий, сильный и саркастический — был не только отражением, былтайным выражением эпохи, воплощением воздуха, которого ей так не хватало, здравого смысла, жаждавшего разодрать тяжкую атмосферу безумия…
Обольстительное бесстрашие булгаковского юмора (бесстрашие, меру которого читатели следующих поколений, может быть, и не осознают), легкость, с какою писатель касался привычно запретных тем, еще очень остро чувствовались в начале 1960-х годов, когда я впервые читала роман и с наслаждением пересказывала близким страницы о таинственных «исчезновениях» в «нехорошей квартире» и о Степе Лиходееве, обомлевшем при виде печати на запертой двери…
 
Эта склонность Булгакова смотреть сверху проявилась и здесь — он смотрел на мир откуда-то поверх времени. И размах действия — почти две тысячи лет, и присутствие вневременной фигуры дьявола в романе — помогали ему в этом. Может быть, ему потому и понадобился Воланд — воплощенное пристрастие обозревать мир сверху.
«Мессир, мне больше нравится Рим»… Чей Рим? — вслушиваюсь я в реплику Азазелло. О посещении какого Рима говорит он с мессиром? Рим — Нерона?.. Рим массовых казней христиан?..
Время отражалось в изломанных зеркалах романа. Возникал сатирический портрет Москвы 30-х годов XX века. С троллейбусами и торгсинами, с пронизывающим всё страхом арестов и иронией Булгакова по отношению к страху. И подобно тому как удачный портрет рассказывает о всей жизни изображенного на нем человека, жизни прошедшей и жизни будущей, складывался сатирический портрет эпохи в целом… А может быть, и гораздо более, чем эпохи.
  
Время: среда — суббота
 
Итак, действие романа «Мастер и Маргарита» происходит где-то в 30-е годы ХХ века.
А точнее? Точнее — в месяце мае.
Май назван на первой же странице романа: «Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера»… «Майским солнцем» освещен бор за окном Ивановой клиники… В мае, рассказывает мастер Ивану, он встретился с Маргаритой… И Маргарита, проснувшись в фантастическую пятницу, вспоминает, что с мастером она познакомилась ровно год назад — «день в день»; стало быть, эта колдовская пятница во второй части романа действительно в мае…
Тем не менее были в истории романа попытки и другого расклада событий. В одной из тетрадей второй редакции, и именно 6 октября 1933 года (дата проставлена), Булгаков делает «разметку глав», тщательно расписывая действие… по июню! Приведу соответствующий фрагмент, помнится, не публиковавшийся:
«1. Седьмое доказательство. <22-го июня> апрель [523], вечером. Четверг?
2. Иванушка гонится за Воландом. 22.VI вечером.
3. Дело было в Грибоедове и психиатрическая лечебница. 22. VI ночью.
4. Степа Лиходеев. День 23.VI.
5. Арест Босого. День 23.VI.
6. В кабинете Римского. День 23.VI.
7. В цирке. Вечер 23.VI.
8. Босой в тюрьме. 23.VI. Вечер, ночь.
9. Возвращение Внучаты [524] и бегство Римского. 23.VI. Ночь.
10. Иванушка в лечебнице приходит в себя и просит Евангелие вечером 23.VI. Ночью у него Воланд. <…>»
Обратите внимание: действие не просто помечено июнем — Воланд в этой редакции появляется в Москве 22 июня. Это день летнего солнцестояния. Может быть, писатель пробовал здесь найти образно-поэтическое решение времени в своем романе? Как-то соотнести жаркий день в Иудее и самый длинный летний день в Москве? Пасхальное полнолуние нисана и российское летнее солнцестояние?
Рядом с первым упоминанием даты 22 июня помета: «четверг» — с вопросительным знаком. Почему — четверг и что означает вопросительный знак? Потому, прежде всего, что в 1933 году, когда Булгаков делает эту «разметку», день 22 июня выпадает на четверг. У писателя перед глазами календарь. А вопросительный знак означает, что календарное это решение писателя не устраивает. Далее в этой самой «разметке глав» все настойчивее выдвигаются значимые для романа дни недели:
«14. Маргарита (день в пятницу). Шабаш. Обручение. <…>
17. Маргарита просит помощи для поэта. Ночь 24–25 VI. <…>
19. День 26 VI. Возвращение Степы. Выпуск Босого. Следствие у Иванушки. <…>
21. Полет. Понтий Пилат. Воскресенье» [525].
Но теперь числа решительно не совпадают с днями недели. Если 22-е — четверг, то 24-е не может быть пятницей, это суббота, а если 24-е — пятница, то 22-е может быть только средой. С другой стороны, если 24-е — пятница, то 26-е — воскресенье, а следующий затем ночной полет — это полет навстречу понедельнику. Тогда как в «разметке» и полет и встреча с Пилатом помечены воскресеньем. Думаю, уже здесь, как и в канонической редакции романа, речь идет о ночи на воскресенье…