На языке мертвых

Может, где-нибудь по соседству?
Ход его мыслей на Секунду прервался. Когда сознание вернулось к нему, дети уже ушли, все. Остались лишь воображаемые, идеальные маленькие создания. Как тот мальчик с сестрой.
Он не стал тушить свечу. Пусть она проживет свою короткую жизнь. Завтра она умрет, померкнет, ее выкинут с остальными отбросами, погребут в мусорном баке. Завтра… День всех умерших. Нужно отвезти Маму в церковь. Можно считать, что это положенное посещение, святой День поминовения. Нужно также не забыть поговорить с отцом Мицкевичем о том, чтобы он взял тех детишек на футбольный матч.
Дети. Их годовое представление теперь завершилось, грим снят, и все костюмы спрятаны в коробки. Он погасил свет внизу и наверху и лег в постель, в его ушах все еще звучало «шутка или угощение», он видел их лица в темноте. А когда они пытались раствориться в тени его сонного сознания… он возвращал их.
  
II
 
— Шшшутка или уугощщение? — прошипели трое сопящих бродяг.
В этом году было намного холоднее, так что он был одет в синевато-серое шерстяное пальто, в котором развозил почту.
— Вот тебе, тебе и тебе, — сказал он уже отработанным голосом. Нищие были не особо благодарны за подаяние. Они не ценят того, к чему привыкли. Все так быстро меняется. Забудь об этом, закрой дверь, порыв холодного ветра.
Несколько недель назад на вязы и красные клены напали непонятные заморозки, и деревья прозябли до костей. Теперь облака сгустились на небе — сумрачном фиолетовом потолке, сквозь который не было видно ни единой звезды. Надвигался снег.
На празднике в этом году было гораздо меньше детей, а многие из тех, кто пришел, не приложили особых стараний, в их костюмах не хватало воображения. Некоторые ребятишки просто раскрасили лица жженой пробкой и отправились за добычей не наряжаясь.
До чего же все изменилось! Весь мир казался измученной, но безжалостной машиной цинизма. Твоя мать неожиданно умирает, и тебе разрешают два дня не появляться на работе. Когда ты вновь приходишь туда, сослуживцы стараются общаться с тобой еще меньше, чем до всего произошедшего. Странно, как можно остро ощутить потерю того, что раньше никогда не стояло на первом месте. Умирает капризная морщинистая старушка, а кажется, что из этого мира ушла королева, что императрица покинула свой трон. Это словно разница между ночью, озаряемой светом одной-единственной дрожащей звезды, и безграничной, абсолютной тьмой.
Но помнишь те времена, когда она… Нет, nihil nisi bonum. Оставь мертвецов. Отец Мицкевич провел замечательную похоронную службу, и вряд ли стоило разрушать то чувство завершенности, которое священник придал земному пути его матери. Зачем возвращать ее в свои мысли? Он вспомнил о том, что это была Ночь Мертвецов.
На соседних улицах не было видно странствующих посланников умерших. Те, кто собирал свои угощения, уже разошлись по домам. Он подумал: «Можно закрыть дверь до следующего года». Нет, подождите.
Вот они снова идут, так же, как и в прошлом году. Сними куртку: как-то внезапно потеплело. Нежные звезды вернулись, они вновь излучают свой свет истины. Как красиво мерцают эти две маленькие точки в темноте. Их звездная сила вошла прямо в него. Теперь он был благодарен за все уныние этого Хэллоуина, которое лишь предвосхищало непередаваемое чувство восторга. То, что они были в тех же костюмах, что и в прошлом году, было чудом, на которое он даже не смел надеяться.
— Шутка или угощение! — прокричали они издалека, а затем повторили свою просьбу, увидев, что человек, стоявший за стеклянной дверью, не отвечал, безмолвно уставившись на них. Потом он широко открыл дверь.
— Привет счастливой парочке. Рад видеть вас снова. Вы помните меня, я почтальон?
Дети переглянулись, и мальчик ответил:
— Да, конечно.
Девочка захихикала, и от этого смеха ему стало легко на душе.
— Что ж, вы снова здесь, год спустя, одетые в те же костюмы, все еще ждете начала свадьбы. Или, может, вы только что поженились? А как насчет следующего года? А потом? Вы никогда не вырастете, вы же понимаете, о чем я говорю? Ничто не изменится. Как вам такое?
 
Дети попытались кивнуть в знак согласия, но в их движениях и на их лицах отразилось лишь вежливое смущение.
— Что ж, я тоже согласен. Честно говоря, я уже давно хочу, чтобы время остановилось для меня. Как насчет сладостей?
Он предложил детям угощение, они сказали «спаа-а-сибо» точно так же, как они благодарили других взрослых в десятках соседних домов. Но когда они собрались продолжить свой путь…. он отвлек их еще на минуту.
— Эй, я думаю, что однажды видел, как вы вдвоем играли во дворе вашего дома, когда я проходил мимо с почтой. Это тот большой белый дом на Пайн Корт?
— Не-а, — ответил мальчик, осторожно измеряя взглядом ступеньки, чтобы не споткнуться о костюм. Его сестра уже нетерпеливо ждала на тротуаре. — Наш дом красный с черными ставнями. На улице Эш.
Не дожидаясь реакции на свой ответ, мальчик догнал сестру, бок о бок жених с невестой побрели вниз по улице, в этот вечер все другие дома были давно закрыты для посетителей. Он смотрел, как их фигуры уменьшались вдали, исчезая в темноте.
Холодно, надо закрыть дверь. Больше не на что смотреть; он удачно сфотографировал неожиданную встречу для воображаемого семейного альбома. В этом году их лица светились еще ярче. Может быть, они и правда не изменились и никогда не вырастут. Нет, подумал он в темноте спальни. Все меняется и всегда к худшему. Но сейчас они не могут внезапно преобразиться — только не в его мыслях. Снова и снова он возвращал их, чтобы убедиться в том, что они те же.
Он завел будильник, чтобы проснуться рано, к утренней мессе. В этом году никто не пойдет с ним в церковь. Ему придется идти одному.
Одному.
  
III
 
На следующий Хэллоуин выпал снег, тонкий слой белизны обтянул землю и деревья, придавая окрестностям бледный вид. Эта замерзшая пена переливалась в лунном свете. Отблеск внизу отражался в звездах, застывших наверху, в ночи. Звероподобные снеговые тучи на западе грозились вторгнуться и нарушить спокойствие, отрезав отражение от его источника и превратив красоту в тусклую пустоту. Все звуки были опустошены холодом, они стали криками перелетных, птиц в пустынном ноябрьском закате.
«Еще даже не наступил ноябрь, а уже посмотрите…» — думал он, глядя сквозь стекло входной двери. Мало кто ходил сегодня по улицам, и еще меньше домов было открыто для этих смельчаков, запертые двери и погашенный свет на крыльце прогоняли их, заставляя слепо скитаться в тумане. Он и сам немного сделал для привлечения гостей — даже не зажег фонарь, чтобы указать на свое прибежище в ночи.
Впрочем, как бы он смог донести такую тяжелую вещь со своей ногой? После удачного падения с лестницы он теперь получал пенсию от правительства. Ему пришлось несколько месяцев пролежать в одиночестве своего дома.
Он молился о наказании, и ему вняли. Дело не в ноге, которая приносила лишь физическую боль и неудобство, наказанием стало одиночество. Он помнил, что таким образом его учили уму-разуму в детстве: запирали в холодный каменный подвал, куда проникал только свет из маленького запыленного окошка в углу. В этом углу он и стоял, стараясь приблизиться к свету. Именно там он однажды увидел, как муха попадает в паутину. Он смотрел и смотрел до тех пор, пока не появился паук, чтобы отведать свою добычу. Он наблюдал за всей сценой, содрогаясь от ужаса и тошноты. Когда все закончилось, ему хотелось что-нибудь сделать. Он сделал. Украдкой, словно хищник, он подцепил паучка и снял его с паутины. Паук был совершенно безвкусным, только на мгновение сухому языку стало щекотно.
«Шутка или угощение», — он услышал знакомые слова и почти встал, чтобы с трудом, опираясь на палку, доковылять до двери. Но пароль Хэллоуина прозвучал где-то вдали. Почему он показался ему таким близким на мгновение? Усиливающиеся эхо — или это плод воображения? Где далеко — близко, внизу — наверху, боль — удовольствие. Может, стоит запереть дверь? Похоже, в этом году немного детей играют в игру. Остались только отставшие. Вон идет один из них.