Токийский полукровка. Дилогия (СИ)

Давай ласкаться обнаженными телами
Словно русалки*
*«Кани́кулы любви́» (Koi‑no Bakansu (яп. 恋のバカンス)) – песня японского поп‑дуэта The Peanuts (яп. ザ・ピーナッツ), вышедшая в 1963 году и получившая международную известность. Авторы песни – Хироси Миягава (宮川泰, музыка) и Токико Иватани (岩谷時子, текст). 
Окончив куплет, обладатель сопрано затихает и спустя несколько секунд до нас долетает едва различимый хлопок, который можно принять за звук закрываемой двери. На всякий случай ждем еще несколько минут и только после этого, предварительно оглядевшись, начинаем штурмовать вытянутое горизонтальное окно.
– Подсади меня. – принимается командовать эта пигалица.
В любое другое время я бы заартачился и поиграл у нее на нервах, но не в этот раз. Каждая заминка или неосторожность может обернуться проблемами. Поэтому, я молча приседаю на одно колено, позволяя девушке забраться к себе на плечи.
– А ты тяжелее, чем я думал. – но отказать себе в том, чтобы вставить шпильку напоследок не могу – это святое.
– Заткнись и перестань уже меня лапать! – шипит эта мегера в ответ, пытаясь протиснуться в окно.
– Не льсти себе, я просто выполняю свою часть сделки. – как ни в чем не бывало, продолжаю блуждать ладонями по девичьим бедрам.
Хоши наконец пролазит в оконный проем, на улице остается торчать лишь ее упругая попка. Подпрыгиваю и от всей души прикладываюсь к этой соблазнительной мишени. Под недовольное «ОЙ!» девчонка окончательно проваливается внутрь. Полдела сделано, мне остается лишь взять небольшой разбег и заскочить на стену, уцепившись ладонями за оконную раму. А дальше дело техники: подтянуться, просунуть голову с торсом в проем и аккуратно соскользнуть по внутренней стене помещения, активно страхуя себя руками.
– И что теперь? – отряхиваюсь и, вместе с тем, внимательно оглядываю помещение.
Небольшая коробка, площадью в пять квадратов. Душевая и туалет по углам, оба помещения прикрыты дверьми. У входа широкий шкафчик с замком – зачем, непонятно, раздевалка и так одноместная и закрывается на ключ. Рядом аккуратная скамейка с ковриком, чтобы можно было комфортно переобуться. А напротив, установлено глубокое кресло, из которого можно с лёгкостью дотянуться до небольшого столика с напитками и всякими вкусностями. Не хватает только телевизора во всю стену, вместо него радио.
– Ждем, партия в теннис длится около двух‑трех часов.
– Чур я на кресле. – оперативно занимаю облюбованное место и, стянув маску на подбородок, начинаю таскать сладости со стола. Как‑никак, завтрак я, по вине одной несносной девки, пропустил, а организм у меня все еще растущий.
– Ты неисправим. – несмотря на показное осуждение, Хоши и сама не прочь полакомиться халявой, поэтому, недолго думая, запускает свои цепкие пальчики в гору вкусняшек.
За пару отведенных часов я успеваю порядком опустошить корзинку со сладостями, поиздеваться над «госпожой Ито» и немного покемарить.
– Время. – расталкивает меня девчонка. – Пойдем в туалет.
– Что, зачем? – сознание смутное, поэтому до меня с трудом доходит чего она от меня хочет. – Мне, вроде, не надо.
– Идем прятаться.
– Аааа!
– Ками, как ты вообще можешь спать в подобной ситуации?
– Послужи с моё и не в таких местах засыпать научишься. – бурчу себе под нос, вставая с кресла.
– Чего? Что ты несешь? Залезай давай. – заталкивает она меня в кабинку, после чего заходит следом.
Несмотря на отсутствие унитаза как такого – под ногами лишь чаша «Генуя»*, места все равно не хватает. Поэтому Хоши приходится тесно прижаться ко мне спиной, чтобы прикрыть дверь кабинки. А я и не против.
* Ча́ша «Ге́нуя», туре́цкий унита́з – унитаз, предполагающий сидение на корточках при пользовании им. Имеются различные виды напольных унитазов, но все они представляют собой, в сущности, отверстие в полу. Распространены в Японии повсеместно. 
– Антон! Прекращай! – заметив неладное, девушка пытается отстраниться, но ограниченное пространство кабинки не позволяет провернуть этот маневр.
– Я не при делах. Он сам. Тебе разве родители не рассказывали, что когда мальчики просыпаются у них… – ситуация настолько абсурдная, что вызывает лишь смех. Будто из японского гопника я в одночасье превратился в порноактера, который на низком старте ждет команды режиссёра. Осталось только услышать фразу "свет, камера, мотор!" и можно приступать к "съемкам".
 
– Не держи меня за дуру! Я знаю, что такое утренний стояк, просто убери эту штуку подальше от моей задницы! – во время этой отповеди, она усердно виляет из стороны в сторону попой, чем лишь усиливает накал сцены.
– И куда прикажешь… – маленькая ладошка прикрывает мне рот, обрывая праведный поток возмущений, который по сценарию должен был перерасти в нечто большее.
– Шшшш! – ну вылитая змеюка, такую сцену запорола. Не быть ей актрисой.
Раздается отчетливый щелчок замочного механизма. Через секунду до нас доносится звук отворяемой двери и чьи‑то шаги. Не сговариваясь, подтягиваем хирургические маски обратно на лица и поглубже натягиваем капюшоны на головы. Пора! – к счастью, мысль не успевает трансформироваться в действие, так как в помещение входит еще один человек.
– Запри дверь.
– Да, господин Сибата. – вновь шаги и знакомый уже щелчок.
– Йори, я ведь уже говорил, когда мы наедине можешь звать меня просто Дайсукэ. – в голосе нашей цели проскальзывают подозрительные нотки, которые мне совсем не нравятся.
– Прости, Дайсукэ. – виновато басит мужчина в ответ.
– Ничего страшного, раздевайся. – командует обладатель высокого голоса и мне становится как‑то не по себе. Остатки сна, словно рукой снимает. – А Мори пусть дежурит, он сегодня провинился.
– Как скажешь, Дайсукэ. – шорох, снимаемой, одежды действует на моего дружка, словно транквилизатор.
Хоши прекращает ерзать. Ну еще бы – теперь‑то ей точно ничего и никуда не упирается. Никакие это не телохранители – обычные эскортницы с яйцами. А их малолетний бос – самый обыкновенный вакасю*.
*Сюдо́ (яп. 衆道 сю: до:) – традиционные японские гомосексуальные отношения между взрослым мужчиной и юношей. Были распространены в самурайской среде со средних веков до XIX века. Название является сокращением от словосочетания «путь юноши» (яп. 若衆道 вакасю: до:). 
Вот дерьмо! – надо было оставаться дома. Повелся у малолетней соплюшки на поводу и, как результат, вновь встрял в очередную историю. Возможно Тон‑тон не по душевному наитию стал хиканом‑домоседом, а по необходимости? Может пацана достало, что он каждый раз влипает в неприятности, стоит ему покинуть пределы собственного дома. Вот и переквалифицировался в отшельника‑неудачника. Допускаю даже, что у него был план, например, протянуть до тридцати лет девственником и броситься под грузовик.
А между тем, из‑за перегородки раздается звук первого поцелуя – бля, меня сейчас тошнит!
Как бы после этого захватывающего приключения я не обзавёлся психологической травмой. И что теперь делать, ждать пока голубки закончат? Слушать их стоны и придыхания? Надеюсь, у этой сладкой парочки хотя бы нет привычки разговаривать во время секса. От одной мысли об этом вновь становится дурно – Ну, нахер, я сваливаю!
Хоши, поняв мои намерения, пытается остановить этот самоубийственный порыв. Пробует затолкать меня обратно своей симпатично попкой. В любой другой момент я бы по достоинству оценил данный жест, но только не сейчас. Упираюсь ногой в стену и выталкиваю нас из кабинки. С шумом, под стук распахнувшейся двери, мы с Хоши вываливаемся наружу. Чтобы в следующую секунду запечатлеть картину того, как атлетично сложенный юноша в одних шортах держит за подбородок взрослого, полураздетого мужика. Завидев нас, голубки шарахаются друг от друга и «телохранитель» принимается судорожно натягивать обратно брюки. В отличии от него, ровесник Хоши довольно быстро берет себя в руки.
 
– Кто такие? Из какой газеты? Знаете, кто мой отец? – засыпает он нас вопросами, при это постепенно приближаясь.