Отираю лицо свое от следов реальности (СИ)

  
Кристина Гамбрелли
 
Отираю лицо свое от следов реальности
 
Все имена, персонажи и события рассказа вымышлены. Любое совпадение с реально существующими людьми, объектами, событиями случайно. Текст представляет собой художественное произведение, автор оставляет за собой право не разделять взгляды и действия, которые так или иначе отражены в тексте.
Время есть река возникающего и стремительный поток. Лишь появится что-нибудь, как уже проносится мимо, но проносится и другое, и вновь на виду первое.
Марк Аврелий
  
538
 
Ее звали не Изольда, не Гвиневра и не Франческа.
Но, быть может, все эти женщины из далекого прошлого были лишь ее отражениями.
Однако, и она, как все эти дамы, ехала на встречу со своим будущим мужем… не королем, но ярлом. Правителем поселения, предводителем войска. Не настолько маленькой рати, чтобы подобной свадьбой можно было пренебречь.
И охранял ее храбрый воин — не рыцарь, потому что не было еще такого слова. Но в душе воитель был тот столь благороден, что его можно было смело назвать и понятием более позднего времени — джентльмен.
Ее звали Иоланда, его — Уилан.
Они путешествовали сперва по суше, затем — морем, на корабле. После им предстояло вновь пересечь верхом и пешком несколько земель — не откровенно враждебных, и все же, в лояльности этих странишек можно было и усомниться. Ярл, к примеру, сомневался. Уилан — нет. Он знал, что если придется, он отобьется и защитит королевну.
А она держалась с изумительной для женщины стойкостью. За все путешествие он не слышал от нее ни одной пустой жалобы, ни одного капризного требования.
Не женщина, а фея, думал Уилан. Неужто она не чувствует холода, голода, неужели ей жесткие доски кажутся мягче пуховой перины? Да она, должно быть, ведьма.
В чем-то он оказался прав. Но не во всем.
И решил понаблюдать за королевной.
Море потрепало их однажды — швыряло корабль, словно кошка дохлую мышь, играло, не жалея… Двоих матросов смыло в море. Уилан их не знал, и не печалился, Иоланде тем более не было причин грустить. Однако ж, воин нашел королевну на палубе, как только шторм унялся. Иоланда стояла, прямая, недвижная, будто статуя, вцепившись руками в борт, и смотрела в даль моря, стальную, остро взрезавшую край неба, подобно клинку. Ветер не шевелил ее длинную, перевитую серебристой нитью косу — слишком тяжела. Но вот подол легкого платья то и дело вздымал. И Уилан заметил, что ноги Иоланды стерты в кровь неудобными туфлями.
Значит, все-таки она не фея, подумал воин, но в то же время почувствовал, что не может не восхититься королевной.
— Вы смотрите на меня? — Она выпрямилась, убрала руки с края палубы. — Не нужно на меня смотреть.
— Почему? — Он отвел глаза, когда она его окликнула, но тотчас снова обратил взгляд на Иоланду. — Я Вас оскорбляю?
Королевна задумалась на мгновение, соображая, действительно ли это так. Воин успел улыбнуться, пока она раздумывала: миг, да еще миг, столько понадобится времени, чтобы бросить на пол два лепестка розы.
— Нет.
Она спросила, как его зовут. Ее имя он знал.
  
539
 
Долгое путешествие сделало свое дело. Когда Иоланда и Уилан ступили на сушу, они уже не мыслили жизни друг без друга.
Будь это баллада или легенда, они бы искали пути побега. Они бы считали, что у них действительно есть право любить друг друга.
Но — нет. Это была реальность, и оба, и воин, и королевна, видели только один выход: подчиниться долгу.
Уилан провел Иоланду по дружественным землям и доставил к становищу ярла. Владыка щедро наградил воина и отпустил того восвояси — до поры, пока в нем снова не возникнет нужда. Иоланда осталась со своим новоиспеченным мужем и признала в нем правителя и господина, как того требовали закон и боги.
Боги…
Там, на корабле, Уилан спросил ее, во что она верит: в Одина, в Иисуса? Иоланда вместо ответа достала из-за пазухи камешек на нитке и поднесла его к самому лицу воина.
 
— Что же это?
— Моя религия.
Не крест и не молот, просто — камешек, хоть и необычайно красивый. Свет преломлялся на искусно отполированных гранях, в сердцевинке что-то матово мерцало… Уилан щурился, но не мог понять, что же именно там сияет.
— Моя религия куда древнее и Иисуса, и Одина. — призналась королевна. Но больше она ничего не сказала. Уилан не узнал о ее вере и не жалел о том. Он догадывался, что все равно не понял бы ровным счетом ничего. Тем более, что его не волновало, кому молится эта дева с лицом феи, силой воли ярла, телом прародительницы Евы. Он был уверен, что она его не околдовала, а ничего другого знать не хотел.
Королевна не забыла Уилана, хотя и стала ярлу прекрасной и верной женой. Меньше, чем через год, она родила здорового сына — и то действительно было ярлово дитя. С Уиланом королевна едва ли дважды соприкоснулась пальцами, хотя они провели в пути девять месяцев. Можно было родить другого ребенка и подарить отцу на память.
Иоланда иногда смеялась, оставаясь одна, и повторяла про себя: можно было так, а можно было и эдак.
Она думала об Уилане постоянно, хотя не видела его вот уже почти год.
Ярл души в ней не чаял, Иоланда же платила ему искренней благодарностью. Ярл не был стар — всего на пять лет старше Иоланды, тогда как Уилан обогнал королевну на двенадцать лет. Ярл не был уродлив — напротив, о его красоте можно было слагать легенды, если б его бранные подвиги не затмевали столь тщеславной малости, как красота. Уилан же носил шрам поперек щеки, поверх которого не росла борода.
Иоланда думала об Уилане, даже когда возлежала с ярлом на брачном ложе.
Иоланда жарко молилась.
Она знала, что в этой жизни они с Уиланом не могут быть вместе. А если попытаются — это принесет и им, и всей стране только беды.
И потому Иоланда молилась, чтобы они смогли быть вместе в следующей жизни. Хотя бы одной из.
И боги, богини ее древней религии услышали ее.
Услышали, когда Уилан испустил свой последний вздох на бранном поле.
Услышали и откликнулись, когда она сама, согбенная старуха, не закрыла глаза в последний раз.
  
1801
 
Она была не той же самой собой — не как бессмертная нимфа, ждущая своего возлюбленного. Нет, Катрина — мисс Катрина Бартон — не являлась Иоландой, и даже кровь в ней текла иная. Однако, она смутно помнила о какой-то женщине, далекой, затерявшейся в прошлом… отчаянной и величественной. Которая пообещала ждать своего возлюбленного вечно, находить его в каждой жизни… И любить.
Иногда Катрине казалось, что таким образом она уговаривает себя. Ей не нравился ни один мужчина, которых она во множестве встречала на балах — а матушка желала выдать дочь замуж с поистине завидным энтузиазмом. Иногда, задумавшись над книгой, когда отблеск заката в окне окрашивал страницу в оранжевый, Катрине казалось, что ее странные ощущения — правда. Не сон, не шутка растревоженного духовидческими повестями воображения… Но она никогда не была уверена до конца.
Ей уже исполнилось двадцать четыре — по тем временам, приличный возраст — когда Катрина, наконец, нашла ответ на этот загадочный вопрос.
Матушка год от года становилась все печальней и все больше волновалась — дочь рисковала остаться старой девой. Конечно, было бы неплохо иметь на старости лет помощницу, но миссис Бартон скорее согласилась бы принять к себе бедную дальнюю родственницу, чем оставить в доме дочь. Речь не шла о милосердии и сочувствии — Бартоны не бедствовали, однако замужество Катрины, даже не блестящее, существенно поправило бы дела семьи. И, что еще важней, при разумном выборе жениха — упрочило репутацию.
В тот — судьбоносный — вечер миссис Бартон, в красном атласе и перьях, водила дочь по бальному залу, словно представляла породистую кобылу на ярмарке. Из одного угла в другой, то тут, то там останавливаясь возле знакомых.