Влечение

Они легли спать. На двери спальни была хлипкая щеколда; при желании отцу ничего не стоило одним ударом ноги выломать дверь.
Он без разрешения залез на родительскую кровать и уютно пристроился рядом с матерью. Их позы вызвали в голове мальчика ассоциацию — большая ложка и маленькая. На матери была сатиновая ночнушка; от нее шел сладковатый запах.
Роб вдруг понял, что мама плачет. Она старалась не проронить ни звука, но он все равно почувствовал и погладил ей бедро, чтобы утешить. Мама лежала рядом — крупная (в эти минуты она показалась ему очень крупной), с мясистыми ягодицами и широченной спиной — и в то же время как бы отсутствовала: ее поглотил сон.
Роб испытал очень странное и сложное чувство. Ему хотелось поцеловать, утешить ее, чтобы она больше не плакала и стала прежней. Но и сам он нуждался в утешительной ласке. Кроме этого, было какое-то смутное, почти греховное волнение, связанное с ее выпуклостями под гладким сатином. Это чувство, которое он не мог определить, почему-то наполнило мальчика стыдом и словно бы изменило: он стал другим и понимал, что больше никогда не вернется к себе прежнему. Сколько бы ни старался.
Прошло немало времени, прежде чем он смог заснуть.
* * *
Официантка принесла яичницу и кофе. Робу не хотелось есть — он умирал от жажды. Он так жадно набросился на кофе, что обжег себе нёбо.
— А дальше? — спросила Джесс, намазывая треугольный тост маслом. Роб снова отметил: она не пыталась утешать его и не переносила то, что он рассказывал, на себя. Просто слушала и ждала продолжения.
— На этот раз мама решила что-нибудь предпринять. Она была очень твердо настроена. Как будто знала, что, если она не сделает этого сегодня, завтра может быть поздно. Утром мы собрали кое-какие вещи и сели в автобус. Мы поселились в многоквартирном доме с садом и видом на игровые площадки. Там было полно курящих женщин и плаксивых ребятишек.
То был женский приют, но мать выдержала только одну неделю. Ее угнетали строгий распорядок и невозможность уединиться.
Дома ждал Томми, трезвый и полный раскаяния. Однако уже через неделю он напился и снова учинил скандал. И опять Роб лежал на своей импровизированной кровати и пытался отвлечься «путешествием» по воображаемой местности.
Ужас перед насилием железной рукой сдавил сердце и легкие — он едва дышал. Он больше не находил в себе мужества вмешаться, так что к отвращению добавился стыд.
И вот однажды отец сломал матери челюсть в трех местах. Потом он, шатаясь, вышел из комнаты и исчез, а Роб рискнул-таки выбраться из спальни. Мать наполовину сползла с кожаного дивана и была почти без сознания. По телефону-автомату (их домашний телефон вышел из строя) он вызвал «скорую».
Пока мать лежала в больнице, Роба временно определили в семейный детский дом. Еще не к Пурсам, но ненамного лучше.
И какое же это было блаженство — снова вернуться к маме, в их двухкомнатную квартиру! Но поскольку на этот раз имело место вмешательство полиции и социальных служб, мать почти убедили, почти заставили подать на отца в суд. Она слабо протестовала: мол, он такой, только когда выпьет…
Сам Роб больше не чувствовал к отцу ничего, кроме отвращения и ужаса перед насилием. Тот же ужас владел матерью, отчего она казалась маленькой и незначительной. С каждым днем она все больше съеживалась и усыхала. Роб был уверен, что больше они не расстанутся.
Потом были хлопоты с судом. Нужно было добиться заключения отца под стражу и одновременно обеспечить собственную безопасность. Найти убежище. Эти слова звучали музыкой, он постоянно повторял их про себя. Но они так и не стали реальностью.
Его несколько раз вызывали. Доброжелательные с виду чиновники заставляли его вновь и вновь рассказывать свою историю и описывать свои чувства. Страх перед отцом и еще больший страх перед неизвестностью, которая ждала в будущем, связывал Робу язык. Он старался как можно больше отрицать, а когда это было невозможно, мямлил и недоговаривал. Вот когда он понял нерешительность матери. Они никогда не были так близки, как когда возвращались домой из суда и замирали в ожидании Томми.
 
* * *
Роб замолчал. Язык словно прилип к небу. Джесс намазала маслом несколько тостов и на тарелке подвинула к нему.
— Съешь хоть сколько-нибудь.
Он взял один из треугольничков и откусил.
— Этот зал заседаний… Шум, дым, пот, крики… дух казенного дома… Я опять почувствовал себя насмерть перепуганным мальчишкой.
— Вот почему ты был белее смерти.
Он поднял на нее глаза. Она была спокойна — не шокирована, не преисполнена жалости. Какое облегчение — изливать перед ней душу! Но его привлекало и многое другое. Одни из этих качеств, — такие, как прямота и внутренняя сила, — лежали на поверхности. Другие принадлежали к области зыбких ощущений, запахов, прикосновений и ласк. Он положил руку ей на рукав и погладил. На Джесс был бордовый вязаный жакет; от соприкосновения с шершавой поверхностью по его руке побежал электрический ток.
С Джесс происходило то же самое. Глаза расширились; губы приоткрылись. Ужасы прошлого отступили.
Мать Дэнни! Роб одинаково нуждался в утешении и наслаждении. И Джесс тоже. Сидя напротив нее в кафе, он думал о том, что знает ее как самого себя. В эти минуты они составляли единое целое.
— Идем домой, — тихо произнес Роб. — Скорее!
* * *
В доме было прохладно, почти холодно, и чрезвычайно тихо. Джесс заперла дверь на два замка. Всю дорогу они старались не касаться друг друга, но, очутившись внутри, сразу кинулись друг другу в объятия. Оба были распалены и поэтому грубы: не столько гладили, сколько царапали друг друга. Обоим не хватало воздуха.
Роб схватил ее за руку и потащил наверх. Они спотыкались в спешке, ударялись о стены. Спальня имела целомудренный вид; покрывало было гладко расстелено; предвечерний зимний свет окрасил комнату в серые и бежевые тона. Джесс поспешно задернула шторы, чтобы их не увидели с улицы. На миг они замерли, а затем начали торопливо срывать с себя одежду. Так быстрее, чем раздевать друг друга.
Глядя на обнаженного Роба, Джесс вспомнила, как впервые увидела его в клинике, в комнате для посетителей. Крупного, гораздо крупнее обычного земного человека, страшного дикаря — казалось, от него во все стороны летели электрические искры.
Он повалил ее на кровать. Она раскрылась, и он без предварительной игры вошел в нее. Это был самый впечатляющий акт в жизни Джесс. И самый короткий.
Потом Роб не скатился с нее, а остался лежать в тесном кольце ее ног и рук. Она небольно ударила его кулачком по плечу.
— Не понимаю…
На самом деле она все прекрасно понимала. Вспышка страсти явилась своего рода ритуалом — сродни изгнанию дьявола. Они вместе блуждали по темному лабиринту, где были узкие аллеи матерей и сыновей и более широкие и светлые — мужчин и женщин.
Роб молчал.
Она снова шлепнула его кулачком.
— Еще хочу!
Потом, после того как они немного поспали и одновременно проснулись, Джесс высвободилась и пошла в ванную.
Матовое стекло подтвердило: уже стемнело. На беленом подоконнике ванной выстроились в ряд бутылочки и флаконы, в том числе с любимой туалетной водой Роба. Джесс нахмурилась: фи, как прозаично! Выдавила на руку немного крема после бритья и почувствовала знакомый запах Роба. Она вытерла руку и нагнулась, чтобы напиться из-под крана. Не глядя в зеркало, пригладила мокрыми руками волосы. Глубоко вздохнула. И вернулась в спальню, легла рядом с Робом.
— Что случилось с твоей матерью?
— Расскажу, если хочешь.
— Подожди. Дэнни знал?
— Да. Я ему рассказал, потому что это было важно. Мы же были друзьями.
— Выкладывай.
* * *
Это случилось спустя два года после того переломного момента. И началось как обычно.
Роб уже уснул, и вдруг подсознание просигналило: проснись! Он резко сел на своем матрасе и посмотрел на супружескую кровать — мамы не было. Он снова лег. Послышались тяжелые, неверные шаги отца; время от времени он ударялся о стену. Еще раньше до Роба доносилось тихое журчание голосов, но потом что-то щелкнуло: мать выключила телевизор. Он явственно, словно видел воочию, представил, как она неподвижно сидит на кожаном диване, свесив руки между колен и опустив голову. Ждет Томми.