Десятые

– Чё, – подтолкнул дядьку похожий на бойца, – звонить в отдел?
– Да надо. Вишь, не хочет понимать.
Похожий на бойца достал телефон, стал в нем что-то набирать.
Поняв, что объяснять бесполезно, а если он еще задержится, продолжит спорить, то это может вылиться в драку, а там полиция, одуревшие от безделья сержанты и лейтенанты, допросы, протоколы, Бурков развернулся и пошел в сторону автобусной остановки.
Словно бы защищаясь от оскорбления, какое сейчас нанесли, шептал ответные оскорбления:
– Идиоты! Кретины тупые! Сами вы педофилы! Ур-роды! – И одновременно подсчитывал, через сколько может оказаться в своем кабинете.
Скорей бы, скорей бы…
 2013
 Помощь 
Деревня делилась на старую и новую части. Сначала въезжаешь в старую, а дальше, за березовой рощей и речкой, – начинается новая.
Раньше, когда-то давно, старой была та, которая теперь считалась новой, но к тому времени, когда там стали строиться дачники, и следов от прежних дворов не осталось. Вынимались из архивов кадастровые планы, по ним выделяли участки нынешним владельцам. И в этой части деревни появились летние скворечники, кирпичные и брусовые коттеджи… Пять лет назад, после получения нескольких премий, заключения договоров на выпуск книг в европейских издательствах, здесь стал строиться и Трофим Гущин. Решил создать в самой что ни на есть сердцевинной России – почти на равном расстоянии от Москвы, Нижнего Новгорода и Ярославля – родовое гнездо. Просторный бревенчатый дом, семнадцать соток земли…
Трофим любил это не очень живописное – равнина, прутник в лощинах, редкие чахлые перелески, малолюдье, – но надежное какое-то, укромное место. Даже несколько километров разбитого, заболоченного проселка, который словно бы защищал, не пускал к дому всех подряд, были ему по душе. И когда кто-нибудь из гостей начинал ругать ямы и кочки, Трофим с улыбкой объяснял: «Норма-ально. Такие дороги не раз спасали Россию».
В детстве он злился на родителей за такое имя. Когда слышал «Трофим!» – вздрагивал, будто ударяли. Все вокруг Саши, Сережи, Игори, а он такой вот, необычный, выделяющийся. Потом изредка стали появляться другие Трофимы, в моду вошли Никиты, Егоры, Глебы, Даниилы и Данилы, Прохоры, Макары, и он перестал удивлять своим именем… А позже имя-фамилия «Трофим Гущин» оказалось большим подспорьем к одаренности в писательской судьбе. Куда тяжелей запомниться, выделиться из дивизии пишущих, скажем, Андрею Иванову или Сергею Попову… Недруги даже пускали слух, что «Трофим Гущин» – это псевдоним; пару раз, выходя из себя от таких вопросов, Трофим доставал паспорт, позволял сфотографировать страницу с его именем, фамилией, отчеством, местом рождения: «деревня Воскресенка Сасовского района Рязанской области». «Теперь этой деревни нет, – добавлял. – Трава по пояс. А до конца восьмидесятых школа была, мои родители в ней работали».
Неподалеку от родной Воскресенки – километров сорок – Трофим и решил строить родовое гнездо. Долго изучал карты области, много объездил мест и вот выбрал… Место укромное, но и от города недалеко – около двухсот километров. Часа два с половиной пути, если погода нормальная, – и здесь.
Сегодня асфальт был сухой, вечер ясный, домчали быстро. Вот и еле приметный отвороток вправо. С год назад исчез указатель с названием деревни; Трофим хотел его восстановить или хотя бы сказать дорожникам, пристыдить, а потом подумал: «Может, так и надо? Чужие не полезут, а свои и так знают».
Перед отворотком сбавил скорость, осторожно съехал с асфальта на проселок. Тяжелый немецкий внедорожник, покачиваясь на неровностях, как катер на волнах, двинулся по давно заросшему, вернувшемуся к целине полю.
Проснулись, стали зевать дети; Лёся, жена, потянулась рядом, на штурманском сиденье. Трофим улыбнулся:
– Почти дома. – Глянул на сидюшник, хотел включить новую песню Скляра, но передумал: не время сейчас… Запел сам, другое: – Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…
 
– Да, зима скоро, – сказала Лёся.
Сказала так, что Трофим понял: она поддерживает его дело, его завтрашнюю поездку. Да, надо торопиться помочь до зимы, до настоящих холодов… Трофим положил ладонь ей на колено, пожал.
Впереди медленно приближалась лесополоса. За ней – старая часть деревни. Семнадцать обитаемых домишек и десяток брошеных, которые постепенно растаскивают на заплатки, на топку… Брошенных было больше, но от многих и фундамента не сохранилось…
Летом и эти кривые, трухлявые избушечки выглядят не очень уныло и захудало – зелень спасает, небо, солнце, – а сейчас, в конце октября, за час до заката, страшно смотреть. Страшно и больно… И сколько по России таких деревушек… Сколько исчезло, и сколько вот-вот исчезнет… Не облюбовали бы эти места дачники, и их деревня исчезла бы. А так хоть какая-то подработка летом, ожидание подработки зимой помогают жить и выживать местным. Два раза в неделю приезжает сюда автолавка, раз в месяц из района добирается фельдшерица, чтобы выписать инвалидам льготные рецепты; выписывает и сама же, чаще всего, приобретает по ним лекарства – местным выехать из деревни целая история… Если выезжают, то чаще всего надолго. Или навсегда.
– Трош, смотри! – вскрикнула жена и показала вперед и налево. – Лежит кто-то.
Трофим притормозил, приподнялся на сиденье. Увидел возле изломанной ограды темное пятно. Да, человек… Остановился. Вылез из машины.
Чвакая остроносыми туфлями по грязи, подошел к лежащему. Наклонился. Осторожно потряс за плечо… Под ватником мягкое – живой. Потряс сильнее. Человек задрыгал ногами, будто побежал, потом весь дернулся и поднял голову.
– Сашк, ты чего? – увидев грязное и опухшее, с синечиной на скуле лицо, ласково заговорил Трофим. – Поднимайся давай, Сашок. Замерзнешь ведь.
– А-а, Троха-а… – Парень как-то стыдливо-торопливо начал пытаться встать; запыхтел, запахло перегоревшей водкой. – Що-то…
Трофим помог ему. С сочувствующей улыбкой смотрел, как Саша, косясь на машину и глядящих из нее детей, Лёсю, пытается отряхнуться, но лишь размазывает грязь.
– Сашк, давай домой. Поспи хорошо. Не падай, – попросил Трофим. – Слышишь?
– Да я, это… Ясно… Що я им сделал?.. Взяли отфигарили, бляха… – По интонации, обиженной, слегка удивленной, Трофим понял, что «отфигарили» не чужие, не заезжие, а свои.
Молодежи в деревне почти не оставалось. Женщин моложе тридцати не было вообще, а из мужского пола болтались трое парней – Юрка, Димка и вот Сашка… Ну как парней – за тридцать им. И вечно они враждовали. Двое объединялись против одного. Доходило до драк…
Трофим досадливо поморщился:
– Сашок, да ты что ж это! Чего вы всё поделить-то не можете? Ведь вы беречь себя должны, со смыслом жить. Вон вокруг что происходит… Сань, ты подумай. Помогать тем, кто остался, спасать родину свою…
– А-а, ничё уже не спасет. Слушай, Троха…
– Спасем, Саня, вытянем. Только все должны, вместе… Вмистях, понимаешь?
– Трох, занять можешь?..
Трофим перебил, убеждая дальше:
– Каждый человек необходим. Особенно мужики молодые. А вы себя сами в могилу. – Он говорил подобное тому же Сашке уже много раз и, случалось, замечал, что после этих речей Сашка и подобные ему на некоторое время как-то оживали, взбадривались, но потом снова падали в грязь. – Сань, задумайся. Давайте вместе здесь организуем что-нибудь. Ферму, а? Свиней выращивать…
И это Трофим говорил не впервые – что надо в деревне создать общее дело, – и люди вроде бы соглашались, поддерживали. Но потом – махали руками: не получится, не дадут… Да и сам Трофим, приезжая сюда, в первые дни просто кипел желанием что-то делать в деревне, собрать народ, а потом словно бы засыпал наяву… То есть жил, занимался своим, а деревня исчезала за рощицей…
Но сейчас, на этой грязной холодной улочке, глядя на гибнущего тридцатилетнего Сашку, Трофим был уверен: он вытянет деревню из трясины. Вытянет, спасет.